Автор
Я сжималась к стене, прячась от монстра без рубашки и пламени. Его глаза сверкали зловещими искрами, а рык наполнял воздух до удушья. Увы, я не могла раствориться или исчезнуть - он стремительно приближался, как хищник, готовый запустить свои когти.
Даже если мы с бабушкой уедем на край мира. Этот найдет. Разве что… Разве что забудет. Вышвырнет из головы. Только на это одна надежда…
Сравнит, поймет, что по сравнению с его женщинами здесь, я — так, — бледная моль, может, что-то вроде экзотики, на которую его потянуло там, на острове… А, может, все так вышло просто потому, что я оказалась рядом, под боком, — вот и привык.
С горечью усмехнулась, прикусывая губу до крови, — теперь я жадно впиваюсь в надежду на то, чего еще так недавно боялась…
Конечно, никто не дал мне уехать самой.
Сергей, приставленный ко мне с самого начала, как только мы переехали с острова, молча взял у меня сумку и открыл дверь машины.
Да и смысла отбиваться совершенно не было.
Этот человек… Он все равно узнает, где я. Все равно найдет, если захочет. Главное — чтобы не захотел.
Даже не оборачиваюсь, уезжая.
Только сердце щемит такой болью, что меня, кажется, сейчас просто раздавит, хотя уже вроде — куда уж сильнее?
Все это — наша с ним жизнь, наша кровавая страшная сказка.
"Надежды — и жуткая реальность.
Вазы, полные роз — и кровавые пятна на платье невесты.
«Люблю больше жизни» — и пистолет у виска. И резкий голос, требующий, чтобы я произнесла клятву.
Нежные прикосновения, сводящие с ума ласки — и жесткий рык насильника, которому плевать на твою волю.
И все равно — сердце так страшно щемит… От того, что только теперь расстается со своими глупыми мечтами… С тем счастьем, в которое оно так верило. И которое не могло быть возможным.
Что он сейчас делает?
Разносит все, что попадется под руку?
Пьет?
Или стоит тенью у окна, чувствуя то же, что и я? Так же задыхаясь от горечи и боли? От того, что разрушил сам, своими же руками?
Мы едем долго, — даже слишком долго.
Как будто водитель специально не спешит, — ожидает отмашки от своего хозяина? Ждет, что тот передумает и прикажет вернуть его игрушку?
Но мне, кажется, уже все равно.
Жизнь будто вытекла из меня полностью, до последней капли.
Вернет, отпустит, — все уже кажется не важным.
Все равно я уже не смогу. Ни любить, ни верить. Будто оболочка одна от меня осталась.
Но мы все же добираемся до поселка.
И я, все еще не веря, что оказалась дома, осторожно оглядываюсь.
Неужели? Неужели и правда — отпустил?
Даже всхлипываю, только сейчас понимая, в каком напряжении находилась все время, пока мы ехали.
Будто не узнавая, осматриваюсь по сторонам.
