Автор
В темных закатных часах, Анна-Лаура де Понталек озирается по замку в Броселанде — величественной лесной крепости. Вокруг ее застывшего лица медленно тает усталость, сменяясь тревожным нетерпением. Она перечитывает старинные дневники, надежды которых теперь пусты, и чувствует себя ненужной на свету, каким она его больше не видит....
Бог знает, что мог сделать с ней такой мерзавец, как Понталек! Что ему до того, что ей всего три года! Ангелочек, наверное, замерз, хочет есть: сама мысль об этом была непереносима. Чтобы больше не думать, она обратилась к Лали:
— Зачем вы пошли в обход, чтобы встретить меня на дороге? Ведь вы вполне могли бы уехать со мной из дома.
— Если за домом следили, то увидели бы, что вы уехали не одна.
— Вы правы.
Пальцы Лауры нашли и крепко сжали руку старой подруги.
— Хорошо, что вы со мной, — растроганно сказала она.
— Ваш страх вполне понятен, друг мой. Хватит ли у вас сил пойти до конца?
— Да, конечно. Меня поддержит любовь к моей дочери. И еще ненависть к этому дьяволу.
— Не давайте ненависти ослепить себя. Бог скорее поможет любви…
— Постараюсь помнить об этом."
"На дороге к Трегону, на самой развилке, они разделились. Лали спрыгнула на землю, не забыв взять корзинку, и, взмахнув рукой, зашагала вперед, а кабриолет не спеша поехал дальше.
Оставив его заниматься своими делами, Лаура вошла в зал. В очаге горел огонь, и в котелках шипела еда, приподнимая паром крышки, из-под которых струился пахучий дымок. Поначалу Лаура подумала, что здесь никого нет, но, когда глаза ее привыкли к полумраку, она различила сидящего на камне у очага старого крестьянина, такого старого и такого невзрачного, что он больше походил на брошенный мешок с картошкой. Он обернулся, и Лаура увидела, что в руках он держит дымящуюся плошку.
— А хозяйки нет? — спросила она, подходя к огню и протягивая к очагу руки, холодные, несмотря на толстые перчатки. Старик отрицательно мотнул головой и поднялся, наливая себе из котелка новую порцию варева, которое оказалось капустным супом.
— Если есть хотите, возьмите себе в буфете плошку, — наконец выдавил он.
— Подожду, пока кто-нибудь мне подаст.
