Автор
Наступившая после грозы ясная весенняя ночь зажгла ритмы души жителей этого маленького городка, где каждый мог найти в себе героя или трагедию. По кладбищу протестировались легкие, вдохнув воздух полным горла — как будто утонувший мир отдавал последние глотки свежести перед новой жизнью....
– В милицию не ты звонил о пожаре?
– Я.
– С какого телефона?
– По мобильнику набрал ноль-два. Называться не стал, чтобы в дураки-свидетели не привлекли.
– У тебя и мобильник есть?
– У меня, Вячеслав Дмитрич, теперь есть все, что необходимо холостяку с чистой совестью.
– Блефуешь или, действительно, богат?
– Нынче, при бессовестном ограблении страны олигархами, богатство – понятие относительное. По сравнению с новосибирскими тузами я – бедняк, по райцентровским меркам – богач.
– С новосибирской братвой не тусуешься?
– Необходимости в этом нет.
Голубев смерил взглядом новенький светло-серый искрящийся костюм Синякова и вдруг вспомнил ветхую избушку Витиной родительницы на окраине райцентра. Осененный внезапной мыслью, быстро спросил:
– Твоя маманя на какой улице теперь живет?
– Там же, где раньше жила, на Гражданской. Только в другом домике.
– Старую избу продала?
– Продала. На месте той халупы теперь двухэтажный терем стоит. Бизнесменша Царькова выкупила нашу усадьбу.
– Знаешь Софию Михайловну?
– Естественно.
– Как она, на твой взгляд?
– Клевая киска. Не толстая, но с аргументами. И с мозгами. Больше сказать не могу, в карты с ней не играл.
– А с ее бывшим мужем?…
– Гоша – бзикнутый чудик. Пытался разгадать мой способ игры. Пришлось объяснить ему, что главное в картежной игре ловкость рук и никакого мошенства.
– И все?
– Еще просил подыскать бескорыстного спонсора для издания новой книги стихов. Я отсоветовал.
– Почему?
– Думать о бескорыстии нынешних спонсоров, Вячеслав Дмитрич, так же смешно, как сетовать на недостаток молока от мертвого быка.
– Давно последний раз видел Царькова?
– Не далее, как позавчера приезжал ко мне со слезами. Жалобился, мол, погибшего в Афганистане корефана помянуть не на что. Дескать, Сонька – Золотая ручка упорхнула в солнечную Грецию, и теперь без нее хоть топись, хоть вешайся. Из сострадания к погибшему другу кинул Гошеньке стольник.
– Не знаешь, из-за чего семейная жизнь Царьковых развалилась?
– По наблюдениям со стороны, у них была не жизнь, а тоска – мухи дохнут.
– Царьков не называл себя Федором Разиным?
– Белены он объелся, что ли?…
– Вчера перед грозой, поминая на кладбище друга, закусывал не беленой, а бананом, но почему-то назвался кладбищенскому сторожу непризнанным гением Федором Разиным. Или Дразиным – сторож толком не расслышал.
