Автор
Наступившая после грозы ясная весенняя ночь зажгла ритмы души жителей этого маленького городка, где каждый мог найти в себе героя или трагедию. По кладбищу протестировались легкие, вдохнув воздух полным горла — как будто утонувший мир отдавал последние глотки свежести перед новой жизнью....
Среди прочих книг выделялось шесть книжек, на корешках которых значилось одно и то же: «Георгий Царьков. Лирика».
– Полное собрание сочинений Гоши, – сказал Пахомов.
Над полкой висела цветная фотография молодой русоволосой женщины в белой блузке с отложным воротом и загнутыми широкими обшлагами. Облокотившись на узорный подлокотник кресла, женщина опиралась подбородком на сцепленные в пальцах руки. Кисть ее левой руки обвивала в три ряда жемчужная нитка, а на безымянном пальце золотился бирюзовый перстенек.
– Что за красавица? – спросил Бирюков.
– София Михайловна Царькова, – ответил Пахомов. – Вдохновительница Гоши и издатель его трудов.
– В жизни Сонечка намного интереснее, чем на этой печальной карточке, – подхватила тему Пешеходова. – Извел ее, милочку, одержимый Гоша своим глупым трудом.
– Ты, Матрена Фроловна, с предвзятым суждением не встревай в разговор, – строго одернул Пахомов. – Одержимость – не вина, а беда Гоши.
– Как, Петрович, не вина, если он сам признавал, что впустую сочиняет. Мол, одни убытки от его книг.
– Это тебе он так говорил, но в душе считал, что пишет на вечность, и лишь потомки смогут по достоинству оценить гениальность написанного.
– Чо ж ты сам-то перестал писать для потомков?
– Я – особая песня. Вовремя сообразил, что не в свое время родился.
– Видишь, как! Ты сообразил, а у Гоши соображения не хватило. Сонечка перед отъездом мне жаловалась: «Больно смотреть на его мучения. Не знаю, тетя Мотя, что дальше делать. Лечиться ни под каким предлогом не хочет. Измаялась я с ним. Иногда наваливается такая тоска, хоть в петлю лезь».
– Не сгущай краски. Никогда не слышал, чтобы София Михайловна про петлю заикалась."
"– Что она перед тобой будет слезу лить. Это у нас с ней был свой, бабский, разговор.
– В своих разговорах бабы всякую чушь плетут.
Краем уха слушая понятых, Бирюков снял с полки книги Царькова и стал их рассматривать. Первые четыре сборника тиражом по тысяче экземпляров каждый были отпечатаны на хорошей белой бумаге, с цветным портретом автора на глянцевом картонном переплете. Последние две книги выглядели бледно. Серая газетная бумага, мягкая невзрачная обложка и однотонный авторский портрет внутри. Тираж их уменьшился наполовину.
