В день, когда Нирель ушла в новый мир и больше не вернется, кажется, что я освобожден от ее тоскливого проклятья. Но страсть к ней, как болезнь, лишь сильнее разжигается, словно огонь из мрачного Империи Инфернум. Шантаи же наслаждается ее душой и телом за пределами Оливиума, и эта мысль все больше меня губит, как волчица во тьме, бесцельно рвущаясь к ней....
Жаль, что еще тогда в покоях у меня не получилось его зарезать! Пусть хотя бы шрам на лице напоминает ему о том, что он погубил, втоптал в грязь и уничтожил женщину, которую оберегал с детства, а в итоге бесстыдно предал.
Дирам поставил меня на пол и посмотрел на крюк, подвешенный к потолку. Похотливая ухмылка озарила его лицо, а меня сковал дикий страх. Веревки, которые он проверял на выносливость, поплыли перед глазами коричневым маревом. Казалось, я тут же потеряю сознание и рухну, но альва подхватил меня за талию и вновь прижал к себе.
– Не надо. Пожалуйста. Я не буду сопротивляться. Не привязывай, – умоляла я его о пощаде, но он будто не слышал моего тихого голоса. Начал обвивать веревкой мои запястья и подвешивать меня на крюк так, что лишь кончиками пальцев касалась пола. Повисла, будто сломанная кукла, пытаясь вытерпеть дикую боль врезающихся в кожу веревок.
– Не надо, Дирам. За что ты так со мной? Отпусти нас домой.
Альва схватил меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза, и рассмеялся.
– Как же ты не поймешь, Нирель? Ваш дом теперь здесь. Смирись. Пока я буду видеть в твоих глазах надежду на спасение, ты не выйдешь из этой комнаты.
Он не понимал, о чем просит. Как я могла смириться с такой страшной участью – принадлежать нелюбимому мужчине, делить с ним постель, целовать, говорить, улыбаться, жить…
– В таком случае, мне никогда отсюда не выйти, – глубоко вздохнула я. – Ты только не обижай моего сына. Скажи, что я его люблю.
Дирам поменялся в лице, опустил взгляд, и мне показалось, что строгие черты смягчились.
– Когда-нибудь придется смириться. А за Келеара не беспокойся. Воспитаю, как родного сына.
Мне хотелось закричать во все горло, что у него уже есть отец, что альва ему не нужен. Что Дирам вообще никому не нужен, а в ответ прошептала:
– Мне больно, – посмотрела на крюк, пытаясь воззвать к жалости.
– И мне очень больно, Нирель. Гораздо больнее, чем тебе."
"Он приложил руку к груди и развязал шнуры рубашки.
