— Как увидела своего жениха, так чуть не упала. Это Дарио Верник. Я смылась, пока он не подошел и не начал со мной разговаривать.
— Верник? — испугалась Нереза. — Не допусти Дракон…
— Допустил уже. А почему вы так испугались?
— Да потому что человек он… жесткий.
— Как наш эньор?
— Совсем не как наш эньор! Верник, он как собака...
Я хмыкнула – надо же, как похоже мы мыслим! – и уточнила:
— В каком смысле как собака?
— Есть охотничьи собаки, которых натаскивают на крупного зверя. Так вот Верник – он и есть такая собака. У него мертвая хватка и острые зубы, и чтобы он убил, достаточно дать приказ. Но он сам как зверь... Ни один эньор в свое время ему дочку замуж не отдал, а обычные женщины Верника боятся. Ходят слухи, что он неласков, сильно неласков…
Взгляд Нерезы сказал мне больше, чем ее слова.
Гелл хочет отдать меня злой собаке, кусачему старому кобелю.
«Чтобы ты провалился в самое пекло, Брадо, и чтобы черти тебя не жалели!» — пожелала я.
Владетель заглянул ко мне утром, вероятно, перед самым своим отъездом; мужчина был тепло одет, вид у него был усталый. Я напряглась, ожидая чего-то плохого. Гелл извинился передо мной за то, что так и не смог познакомить меня вчера с женихом, и, пока я пребывала в тихом изумлении (он извинился!), добавил, что встречу придется отложить еще на какое-то время, и что пока он, Гелл, будет отсутствовать, мне следует во всем слушаться эньору Кинзию.
— Вы прекрасно вчера выглядели, Валерия, и достойно себя вели, — окончательно меня поразив, сказал он напоследок, и даже улыбнулся, пусть и мимолетно. — Меня радует, что мы с вами, наконец, начали находить общий язык.
— Д-да, — выговорила я, неверяще глядя на мужчину. Это не сон? Не игра? Он правда имеет в виду то, что говорит? Это что же тогда получается, Блейн так и не рассказал ему обо мне? — Хорошего вам пути, эньор.
— Спасибо, Валерия, — сказал он, и вышел из моей комнаты.
Вот тогда-то я позволила себе по-настоящему выдохнуть!"
"Итак, хозяин уехал (а вместе с ним и Верник, к моему огромнейшему счастью), так что завтракали мы втроем. Кинзия, как всегда, мастерски делала вид, что меня не существует, и доводила своего бедного брата до белого каления. Имя «Гемма» было произнесено раз сто, не меньше, и столько же раз было упомянуто о свадьбе, которую назначили на первый день весны.
Кинзия так вдохновленно говорила о свадьбе и приготовлениях к ней, словно планировала собственное торжество, и не замечала подавленности Мариана, который выглядел отнюдь не как счастливый жених. Я вышла из-за стола пораньше, чтобы Кинзия не дала мне какого-нибудь типичного женского дела вроде вышивания (совершенно не умею), или вязания (тоже ни бум-бум), и зашла в гостиную, где надеялась встретить управляющего.