Воздух над станицей Михайловской был сладким от запахов степного разнотравья, смешанных с ароматами тутового самогона и дымок мангалов. Солнце клонилось к горизонту, заливая золотом папахи и бешметы собравшихся — веселых хмельных подающих признаки праздника Совместного круга Донского и Кубанского войска....
Кишлаки йомутов, лепившиеся у стен, разрушенных еще Тимуром, встретили нас настороженно. Аксакалы поднесли полковникам айран, заменявшим, как объяснили переводчики, русское «хлеб-соль».
— Где воины, удравшие от нас? — спросил их Миронов.
Старики махнули куда-то в сторону северо-востока.
— Ушли в Ходжейли, — объяснил толмач. — Спрашивают, не будет ли им какой обиды?
— Пусть смирно себя ведут, и будет им счастье, — сердито ответил полковник, но не угадал.
Все началось с Нестреляева, решившего проявить инициативу.
Аксакалы тут же проявили недовольство.
— Почто цены ломите? Вот вам сорочинское пшено, пусть ваши женщины нам плов сварят, — наехал на стариков Миронов.
— Мы пришлем вам рабынь, они приготовят, — сердито ответили аксакалы и гордо удалились в свои большие юрты, отделанные по низу циновками из камыша.
Это была очередная ошибка, которая спровоцировала трагедию.
В селении началась кутерьма, йомуты попрятались, а на улицу выбегали вопившие от счастья рабы-персияне и ликующие русские невольники в цепях и без крестов, многие с обезображенными лицами, колченогие.
— Когда меня взяли в плен и увидали на шее крест, то сорвали и бросили, — рассказал рыдающий, как мальчик, прокаленный солнцем до черноты, бывший яицкий казак. из Гурьевского городка.
