Воздух над станицей Михайловской был сладким от запахов степного разнотравья, смешанных с ароматами тутового самогона и дымок мангалов. Солнце клонилось к горизонту, заливая золотом папахи и бешметы собравшихся — веселых хмельных подающих признаки праздника Совместного круга Донского и Кубанского войска....
Многие сотники завидовали богатой добыче. И первым средь них выступал Нестреляев. Все бухтел, кося взглядом на сотоварищей, обер-офицеров, что мы не по чину вознеслись и могли бы поделиться.
Ага, бегу и падаю! Мне этот дуван за неделю всю кровь выпил. Пришлось и пострелять, и нагайкой помахать, и за барантщиками по степи погоняться. Какая уж тут дальнейшая разведка на плато — свое бы сохранить, вернее, общевойсковое. Муса превратился в персонального охранника аргамака Джамульгедина, Назаров глядел в оба за верблюдами, а про овечьи отары я вообще молчу.
Особенно меня вывели из себя старейшины Адаевского рода. Заявились к нам и стали требовать своей скот и лошадей, словно я не с боя все взял, а украл их в ночи, как последний конокрад. В итоге, я приказал парочку аксакалов засечь до полусмерти, и их словесные наезды прекратились, а ночные закончились, после того как мы перестреляли десяток самых шустрых охотников на чужое добро, плюс Кузьма проломил пару черепушек.
Я ждал Платова, как Болгария — Царя-Освободителя, и атаман наконец приехал.
* * *Петербург. Зимний дворец. 8 апреля 1801 года.
Весна выдалась в Петербурге на удивление капризной не только на политическом Олимпе. Силы природы тоже пребывали в смятении.
Сквозь тонкую корку утреннего льда на Неве уже проглядывала темная, торопливая вода, обещая скорый ледоход, но порывистый ветер с залива приносил острые хлопья снега, заставляя кутаться в воротники и зябко ежиться. Внутри Зимнего дворца, однако, весна уже вполне вступила в свои права, если судить по обилию свежих цветов в вазах, оживлению прислуги и тому легкому, почти неуловимому духу перемен, что витал в его бесчисленных, отделанных золотом и мрамором залах и коридорах.
