Сотник Петро Василич просыпается от зловещего призывного крика Мусы. Темное утро в Хиве несет с собой тревогу — пора дежурить в дворце, где ждет важная тайна. Духота и жара безжалостно окружают воинов, но сегодня они нужны стране как никогда ранее.
Этот гад прищурил глаза и сказал:
— Имей в виду, незнакомец, в Кабуле не одобряют ни временных браков, как у персов, ни обычая продавать свою жену, если она надоела, как принято у узбеков. Раз ты назвал этих женщин своими, ты отвечаешь за их нравственность и достойное поведение.
Кажется, это объявление и особенно мое признание очень развеселило девушек. Мне показалось, что из-под чадры Марьяны раздался смешок — ей Зара могла передать мой диалог с таможенником, вещавшего на фарси (мне переводил Есентимир).
Мне же было не до смеха.
— Вот как в Кабуле относятся к посланцам хранителя веры на Кавказе! — ответил я, злобно ощерившись и даже погладил рукоять своего кинжала.
Таможенника моя эскапада не проняла — привык, выходит, к злобным визитерам столицы.
— Я сказал, незнакомец, ты услышал. Добро пожаловать в славный город Кабул! — ответил он, внимательно изучая рубин в навершии моей камы.
— Где нам найти себе пристанище? — смирился я с наглостью офицера, незаметно кивая Есинтимиру. Тот ловко проделал то, с чего следовало бы начинать — передал таможеннику небольшой, но тяжелый позвякивающий мешочек.
— Попытайте счастья в караван-сараях вокруг базара, уважаемый. Лучше в тех, что примыкают к садам Бабура, — тут же подобрел таможенник и подробно объяснил нам дорогу сквозь запутанный серпантин городских улиц.
Позвякивая уздечками, гордо подбоченившись, заломив папахи на бритые затылки, мой отряд въехал в Кабул. Руки каждого казака лежали на рукоятках шашек и сабель — мы пришли с миром, но не забывали о войне.
Торжественность нашего въезда испортил ветер.
