Сперва добрый Асмунд решил скрасить ей одиночество, затем присоединился Рудый.
Или они остались, чтобы Ингвар в их присутствии не решился взять ее силой?
К вечеру она поднялась на самый верх, в светлицу. Из огромного окна были видны настолько широкие просторы, что у нее в который раз перехватило дыхание. Она все не могла свыкнуться с мыслью, что такое вообще возможно. Поля широкие, туда выходят без оружия, целыми семьями. Даже дети без опаски уходят в леса, помогают родителям в поле.
Она дышала полной грудью, когда сзади послышались быстрые шаги. К ней подходил Ингвар. Глаза хищно щурились.
– Что-то задумала? Мне уже доложили о попытке выскользнуть через двор!
– Поганая ворона куста боится.
– Пуганая, – поправил он.
Он сжал кулаки, глаза блеснули яростью:
– Играешь с огнем, женщина!
Он дышал часто, кулаки были сжаты. Она испугалась, глядя на его лицо с раздувающимися ноздрями. Вспышка ярости была слишком неожиданной, она знала, что зверей дразнить не стоит. Или… его беспокоит рана близ сердца?
Чувствуя вину, она смолчала, глядя ему в глаза. Только выпрямилась, что, похоже, привело его в еще большую ярость.
– Если понадобится, – прохрипел он сдавленным голосом, – мои стражи будут не в коридоре, а внутри твоей комнаты!
Это было слишком. Она проговорила язвительно:
– Если понадобится, – отрезал он.
Страх ушел, сменившись раздражением. Он ведет себя недостойно воеводы. Перед ней всего лишь раздраженный мужчина, которому все время наступают на больную мозоль.
– Ну что ж, – сказала она ледяным тоном. – Я сумею умереть достойно. Даже без меча и в цепях.
Она отвернулась, но он схватил за руку и рывком развернул. Он смотрел на ее лицо, на ее губы, всячески избегая встретить взгляд. Грудь его вздымалась от бешенства. У него не было спокойного часа с того дня, как он вывез ее из той проклятой крепости!
– Это лучше, чем оказаться в руках киевского пса.
Она сказала и пожалела, вспомнив, что его самого зовут в лесах кровавым псом и он наверняка об этом знает. Его лицо дернулось, ей показалось, что он готов ее ударить.
– Ты уже в руках худшего из киевских псов, – сказал он сдавленным от ярости голосом.
– Как ты осточертел…
– Ты мне больше! Замолчи, или я убью тебя прямо сейчас!
Он схватил ее за плечи. Пальцы, как когти, впились в ее нежное тело. Она бесстрашно взглянула в его перекошенное яростью лицо. Дыхание его обжигало ей лоб, нос, коснулось губ. Она как завороженная смотрела… как вдруг ее губы обожгло.
Он сам не знал, зачем это сделал. Разве что хотел заставить ее замолчать? Но теперь держал ее в руках, вдыхал ее запах, пожирал ее губы и чувствовал, что уже погиб, что сделал роковую ошибку. Она застыла, но он чувствовал, что она не отбивается, не кричит.
Только мгновение он держал ее, как коршун перепелку.