В темноте, как огонь в мрачной гробнице, шагают четверо. Ночь умерщвляет все звуки — за исключением шелеста одежды и соприкосновения камней под ногами. Монгольские братья-близнецы, Бат и Батар, маскируются в ночи, прикрываясь лишь тихим скрежетом их дыхания. Здесь, на гнилой земле после мокрого дня, все должно быть тщательно спланировано и упорядочено....
— Ваше Благородие, мы на месте! — раздался по рации голос рядового Гусева.
На холме появились артиллеристы и инженеры. Они заняли позиции британцев, наводили трофейные орудия и устанавливали свои. Я заметил Глебова, поднявшегося на редуты. Увидел, как троица Боткин-Воронин-Кузнецов установили помост для пушки за считанные секунды. Они работали как слаженный механизм — ни одного лишнего движения.
— Разворачивайте орудия! — прорычал я. — Мочите гадов!
Этот приказ должен был отдать не я. Но я это сделал, потому что почувствовал, что могу.
И прогремели залпы.
В моём мире говорили, что артиллерия — бог войны. Я не слышал подобного выражения в этом мире, но оно и здесь было справедливо. Десятки орудий в единой канонаде обрушили на британские позиции настоящий ад.
Взрывы, взрывы, взрывы. Земля содрогалась, но десятки тысяч глоток в предсмертных криках пробивались сквозь этот грохот и знаменовали нашу победу.
Британских солдат разрывало в клочья. А после того, как канонада утихла, раздалось родное:
— Ур-р-р-р-р-р-ра-а-а-а-а-а-а-а!
И наши солдаты прорвались сквозь бреши, чтобы закончить сражение.
— Мы победили… — прошептал я.
— Да, Бригадир, — прорычал довольный Медведь. — Мы, мать их, победили.
━─━────༺༻────━─━
Моё поместье напоминало маленькую Россию.
Морозец ударил такой, что под ногами стоял хруст снега, весь день было свежо и хорошо, да и ветер особо не разгуливался.
В беседке стоял ароматный запах шашлыков, я чуть поливал угли пивом, добавляя хлебных ноток, и переворачивал шампуры.
А ещё близнецы где-то раздобыли коптильню, наловили вместе с Витьком рыбы и теперь коптили богатый улов.
На столе нарезали салаты Алёна, Азуми и Аико, из города Медведь привёз свежие буханки хлеба. И ржаные, с семечками, и пшеничные. Пахли так, что хотелось их умять, не дожидаясь стола. Что я частично и сделал, надо признаться. Но мне можно. Я ж тут хозяин.
А вот чего мне было нельзя…
— Азуми, ты прям уверена, что мне нельзя в баню? Может, ненадолго-то можно? Там всего градусов сто, не больше ведь!
— Нет, Игорь! — отрезала моя вторая жена.
