Взгляды двух журналистов на встречу с невысокой женщиной из Азади ярко контрастировали — один был наполнен любопытством и опаской, другой — осторожностью и безграничным интересом. На рынке она шла как обычная торговка, но эти глаза... Они заставляли задуматься о том, что скрывает недоступный для многих мир Ирана....
– А ведь вы не так пьяны, как пытаетесь мне это показать, – выпустив струйку сигаретного дыма, заметила Элизабет. – И ведете вы себя, как кот возле птицы, попавшей в силки. Она трепещет, бьется, а улететь не может. Поэтому можно не спешить, растянуть предвкушение сладкой трапезы. Но что-то мне подсказывает, что вас волнуют не только мои ноги.
Сосновский расплылся в нагловатой ухмылке:
– Мадам, меня волнуют не только ваши ножки, чулочки и другие элементы вашего роскошного белья. Я готов рассыпать у ваших ног ковер из роз…
Женщина вскинула брови:
– Чтобы я исколола свои ноги об их шипы?
– Я готов ощипать каждый бутон, чтобы ваши ножки ступали только по розовым лепесткам.
Сосновский поставил бокал на столик, поднялся и не спеша подошел к женщине. Он уселся на подлокотник ее кресла, провел рукой по женской щеке и приподнял лицо Элизабет. Он медленно наклонялся к ее лицу, мысленно убеждая себя, что целовать курящую женщину все равно приятно, ведь она женщина.
– Мишель, – сладким голосом прошептала женщина, – с каких пор ты стал сотрудником посольства?
Сосновский сразу понял по интонации все – и сарказм, и глумливость прикосновений. И даже глубокий смысл заданного вопроса. Продолжая продвигаться рукой к вырезу женского платья, он, сам не меняя интонаций в голосе, спросил:
– Вы согласны платить нежностью только за информацию из первых рук? А вдруг она у меня есть, мадам?
– Так поразите меня этими сведениями, вдохновите!
Элизабет мягко оттолкнула Сосновского от себя и поправила платье на груди.
