Я даже вздрогнула, услышав знакомый, чуть насмешливый голос:
– Вы, кажется, отыскали более удобное место? И выглядите сегодня совсем по-другому.
– Да… Там сильно дуло, – оробев, пробормотала я. – Знаете, сквозняки… Даже ухо заболело. Пришлось платок повязать.
Они оба внимательно и строго смотрели на меня.
– Разве мамы этих детишек еще не вернулись? – спросил тот, что постарше.
– Нет. Их все еще нет. Я просто не знаю, что и думать. Я просто…
– Успокойтесь. Никакой трагедии не произошло. Значит, их задержали.
Придут позднее. Кстати, как фамилии этих женщин?
Фамилии? На этот вопрос я не смогла им ответить. Просто как-то не подумала узнавать фамилии, другие анкетные данные. Да и к чему, собственно, мне это было бы нужно?
– Как же так! – строго попенял мне старший из них. – Вы остались здесь с чужими детьми и даже не знаете, чьи они.
А тот, что в шляпе, произнес уже знакомым, бесстрастным голосом:
– Сегодня вечером или завтра мы придем сюда снова. Скорей всего – завтра, в это же время. С документами или без документов, вы должны быть здесь… Ждите нас.
С этим и ушли. А я опять остаюсь в тягостных размышлениях. Кто они, эти люди? Зачем я им понадобилась? Почему не скажут прямо, что им нужно от меня? Куда и с какой целью они хотят меня забрать? И при чем тут мое знание немецкого языка?
Вся эта таинственность страшно пугает и беспокоит меня. А главное беспокойство – почему до сих пор никто не явился из лагеря? Что там с ними происходит? Ведь уже пошли третьи сутки.
23 марта
Кажется – суббота
Ну-с, поздравляю себя.
Я тоже в лагере. Сегодня рано утром – наконец-то! – прибежала вся зареванная, с красными глазами и с распухшим носом Зина – мама Катеньки. Сказала, что ее отпустили, и теперь она будет караулить здесь детей и вещи, а мне нужно срочно отправляться в лагерь, так как маме никакие документы на меня не выдают – мне необходимо быть там самой.
– Что ты! Твою мать и слушать там не хотят, – говорила Зина, поглаживая и целуя замурзанные, в цыпках и в ссадинах ручки спящей Катеньки (и как я могла предположить, что она может бросить своего ребенка?).
– Сначала они думали, что ты у тети Нюры несовершеннолетняя, – ты же представляешь? – она там уже всем уши прожужжала со своей «дочкой», – а когда узнали, что тебе двадцать лет, – сказали: «Э-э, мать, да нам не столько с тобой интересно беседовать, сколько с твоей взрослой „дочкой“. Пусть-ка она сама за себя ответит».
– Зина, а кто это – «они»? – со страхом спросила я.
