На фоне тихого леса и светло-синего неба, колонна казалась огромной гусеницей, подрагивающей под обстрелами ракет. Но впереди двигался черный автомобиль, его призрачные фары рвали ночное пространство как мечущиеся звезды. Машина стремительно летела к западу, часто выезжая на обочину, будто пытаясь уцепиться за смерть. В конце концов поток встречных машин исчез, и водитель машины упрямо тащился вперед, словно призрак....
И тогда Михайлов добавляет:
— Мы так радеем о вашем успехе… Лучших послов к кизлярскому коменданту, чем Бауэр и я, клянусь аллахом, вы не найдете.
Безусловно, лучше, чем эти хитрые русские твари, эмир Гамза послов для письма с требованием выкупа никогда не сыщет.
Лицо владыки, горбоносое, острое, постепенно округляется. Уцмий улыбается: «Я рад, что вы довольны моим гостеприимством».
— Ты лучше скажи, — тычет эмир Гамза плеткой в Федьку, — как твой бек?
Однако казачок тоже не лыком шит.
— Умирает… — тихо говорит Федька и безнадежно машет рукой.
— Ба-ра-на?! — хохочет эмир Гамза. — Нет. Я не могу кормить столь высокого гостя такой грубой пищей.
Федька стискивает зубы. Как ему хочется сейчас плюнуть в уцмия, но Фридрих Бауэр вовремя закрывает казачку рот:
— Простите, но я полагаю, если Гмелин умрет, вам ничего не заплатят. Трупы ведь ничего не стоят.
Эмир Гамза задумывается. Сейчас он похож на старого горбатого ворона. Он, и правда, не говорит, а будто каркает: «Господин Гмелин батыр… знахарь… он живет долго».
Когда шум стихает, казачок осторожно входит в саклю. Там в углу на соломе лежит Гмелин.
Мальчик долго стоит в нерешительности.
— Входи, входи, Федя…
Казачок по голосу чувствует: Самуил Готлибович рад.
Федька рад тоже.
— Ну, как дела, путешественник? Ты ведь теперь за главного?
Федька хочет ответить, но не может.
После некоторого молчания казачок говорит:
— Уцмий барана обещал.
— Барана? — Гмелин откашливается. — Врет он, Федька, насчет барана, врет. Ну а лекарства как?
— Лекарства? Он еще в прошлый раз разрешил. Как Михайлов в Кизляр с вашим письмом поедет к русскому коменданту, так и доставит, значит.
— Федя! — неожиданно говорит Гмелин. — А тебе меня жалко?
— Вы скоро поправитесь, Самуил Готлибыч. Вот мы с вами через горы — и в Расею.
— Читай вот…
Федька зажигает свечу, шевелит пухлыми губами.
"— «Мы теперь в крайней бедности. Шестую неделю ожидаю вспоможения, но тщетно, что впереди последует — не знаю».
— Письмо-то, видишь, какое, — Гмелин опять натужно кашляет. Федька читает дальше:
— «Я нахожусь при смерти. Эмир Гамза грозит, не знает, что сделать со мной. А сделать ему осталось две крайности: или умертвить меня гладом, или продать в рабство…»
— Не дадим!.. Не дадим!.. — кричит Федька.
