На фоне тихого леса и светло-синего неба, колонна казалась огромной гусеницей, подрагивающей под обстрелами ракет. Но впереди двигался черный автомобиль, его призрачные фары рвали ночное пространство как мечущиеся звезды. Машина стремительно летела к западу, часто выезжая на обочину, будто пытаясь уцепиться за смерть. В конце концов поток встречных машин исчез, и водитель машины упрямо тащился вперед, словно призрак....
— Бывает, бывает… — смеется профессор и дружески похлопывает художника по плечу: — У вас Слишком развито воображение, Бауэр.
Рисовальщик смущен. Некоторое время Гмелин молчит, затем успокаивает:
— Ничего, сударь, не огорчайтесь. Со мной еще хуже было. Однажды, во время лихорадки в Ензели, мне знаете что почудилось? Будто бы поручик Охотников… Так вот, мне представилось, что Охотников не кто иной, как наследник престола Павел. Я вел с ним очень серьезную беседу, жаловался, просил солдат, лошадей. Грозил и плакал даже.
Последние слова ученый произносит почти шепотом. Опять нахлынули воспоминания, закружили, унесли в прошлое: Еизели, Шемаха, Дербент, старые друзья: Борисов, Охотников.
Как ни парадоксально, но дороже всего для него этот персидский период жизни. В сравнении а ним все остальное — и университет и академия — кажется пустяками.
С грустью и насмешкой вспоминает он свои первые мечты о славе, о том, как при его появлении в петербургских гостиных будут говорить: «А кто сей Гмелин?» — «Да как же, великий путешественник!»
Великий! После первого путешествия его действительно называли великим.
Впрочем, надо отдать должное чиновникам. Они предупреждали об опасности, грозящей ему в западных провинциях. Междоусобица, разбой, враждебность ханов к России.
Напоминали даже о забытой экспедиции Лопухина, родственника Петра, который возвращался с посольством Артемия Волынского в Россию. Ему доверили доставить подарки царю, в том числе ни много ни мало — живого слона. Тогда же Лопухин получил нечто вроде охранной грамоты. Грамота сия гласила: «В своих владениях каракайтагский уцмий всячески будет способить и благоволить Лопухину». На деле же уцмий в сговоре с другими ханами предательски напал на русский отряд. Завязалась ожесточенная перестрелка.
Лишь благосклонное соизволение императрицы заставило чиновников продвинуть дело Гмелина. И все-таки дали ему всего очень мало. Думали — он откажется. Ошиблись — ни сегодня, ни завтра, никогда не откажется он от своей мечты — путешествовать.
— Огни! — кричит впереди Федька. — Внизу огни!
Гмелин облегченно, вздыхает. Наконец-то можно будет отдохнуть.
Вспыхивает, переливается огнями восточное селение.
