Нервы. — Ульяна отпила немного чая. — Царствие ей небесное.
— Вот, уже лучше. И за Галку свечку поставь, чтобы успокоилась ее душа и вас в покое оставила.
— Наверное, я так и сделаю.
— Вот и сделай. Да не тяни. Глядишь, и пить перестанет.
Гришу Ульяна нашла в огороде, уснул прямо на грядке, как боров. Лицо в грязи, губы распухли, храпит, заливается. Ульяна рукой махнула с досады и в дом пошла. Очнется, сам придет. Может, и права мать? Нужно в церковь сходить, свечи поставить. Решила, сходит. Хуже, чем есть, не будет.
Ночью Ульяна спала плохо. Душно было, металась в бреду, то ли сон, то ли явь, непонятно. Снится ей, что задыхается она, рот открывает, а вздохнуть не может, нет воздуха, вода кругом, хочет всплыть, а не получается, тяжко, вот-вот утонет. Еле глаза раскрыла и чуть не закричала от ужаса. Прямо над ней нависло Гришино лицо, безумное, белое, как у сомнамбулы. Перегаром на нее дышит, навалился всем телом. Ульяна освободиться пытается, но куда там. Он еще крепче руки на ее горле сжимает.
— Гриша! — Ульяна еле смогла прошипеть мужнино имя. — Гриша! Это я, Ульяна! Задушишь! — Она старается отлепить цепкие руки от горла, но хватка железная.
— Упыриха! Ведьма! Изыди, нечисть! Откуда ты в моем доме? Где моя жена? Жена где, я тебя спрашиваю?!
— Гриша! — Ульяна извивается, как змея, из последних сил. — Гриша! Я твоя жена, Уля! Прекрати!
Внезапно хватка ослабла, Гришино тело обмякло и вяло сползло с Ульяны. Он сел на кровати, головой вертит, будто не понимает ничего. Глаз трет, на руки свои смотрит, удивляется.
— Гриша! — Ульяна расплакалась. — Чуть не задушил, изверг! Больно! Я уж и с жизнью распрощалась… — Ульяна потирает распухшее горло.
— Господи! Кошмар приснился… Принеси воды.
Ульяна прошлепала босыми ногами по полу, принесла большую кружку.
— Пить меньше надо! Так и до белой горячки недалеко.
Гриша жадно выпил воду, отдышался.
— Сон приснился, будто русалка со мной рядом лежит. Тебя утащила под воду и ко мне подбирается, нечистая. Прикинулась, будто она — это ты, ласкается так нежно, целует в губы. А сама холодная, как лед, синяя, и с поцелуем душу высасывает… Еще немного — и пропаду навсегда. Чувствую, а сделать ничего не могу. Вроде ты это, и не могу я тебя убить. Такой морок она на меня навела. А ты в глубине стонешь, наружу просишься, к свету белому… Я стон тот слышу, но опять понять не могу, кто это? И тут она обвила меня руками, язык свой поганый меж зубов моих просунула, сосками твердыми щекочет, желание вызвать пытается.
