Я мамочка, утирая слезы от крохотных капельки сына. За окном шумит дождь, серые тучи низко висят над крышами, даже цвета фасадов не могут развеять мрачное настроение. Это суровое лето Петербурга, с плюс пятнадцатью градусами и порывистыми ветрами — такая же яркая и непредсказуемая как жизнь в моей душе....
Ну, сейчас все и решится… Однако подать голос не успела: со стороны кухни-столовой раздался другой, отлично мне знакомый.
— Ну Шон, может, все-таки сходим сегодня вечером в паб? — веселый, с легкими нотками раздражения, тон той блондинки из паба, Эйлин, кажется. — Хватит уже грусть изображать, сколько времени прошло с ее отъезда.
На деревянных ногах я зачем-то сделала шаг вперед, внутри все заледенело так, что дышать было больно, воздух царапал легкие. Господи, ну почему я послушалась? Родители всегда хотят, как лучше, но при этом забывают спросить мнение детей, почему-то… Зачем братьям какая-то непонятная девица из другой страны, когда рядом полно доступных и покладистых, с которыми жизнь будет гораздо проще? Моим глазам открылось потрясающее зрелище блондинистой Эйлин, висящей на плече Шона — он стоял спиной у плиты и что-то готовил, вкусный аромат расплывался в воздухе, щекоча ноздри.
Так и не обозначив свое присутствие, я резко развернулась и стремительно покинула холл, часто моргая и сердито ругаясь на себя — еще не хватало плакать. Нет уж, раз приехала, останусь в Дублине, развлекусь, как следует, назло всем. Выдохнув, я вылетела во двор, ничего не видя перед собой, реальность расплывалась, и, похоже, удержать слезы не выйдет… Только схватить чемодан не успела, почти сразу оказавшись в крепких объятиях.
— Кира? — изумленно выдохнули мне на ухо — я узнала голос Росса.
Однако не растеклась лужицей, молча стала отбиваться, стараясь не дать воли эмоциям, распиравшим изнутри. Очень просто до спазма в горле, хотелось разреветься, но я не позволяла себе расклеиться окончательно. А меня просто аккуратно сжали в охапке, прижав к телу и лишая возможности вырваться, да еще и тихонько приговаривая:
— Тише, ну тише же, родная, успокойся.
Наконец я затихла, тяжело дыша и радуясь, что обнимают со спины, и я не вижу лица Росса. Стиснув зубы, глухо процедила:
— Пусти, пожалуйста.
Раздалось хмыканье, и мне сообщили проникновенным голосом:
— Ну уж нет, и не собираюсь. Пойдем-ка, поговорим, — меня легко приподняли и развернули к дому.
