Я мамочка, утирая слезы от крохотных капельки сына. За окном шумит дождь, серые тучи низко висят над крышами, даже цвета фасадов не могут развеять мрачное настроение. Это суровое лето Петербурга, с плюс пятнадцатью градусами и порывистыми ветрами — такая же яркая и непредсказуемая как жизнь в моей душе....
Мы с Донелом отошли на ближайшую улочку, непривычно тихую после шума на площади, и темную. Здесь у стены дома виднелась скамейка, на которую кузнец и опустил меня, присев рядом на корточки.
— Сильно ударила? — негромко спросил Донел, аккуратно обхватив мою ногу.
Я видела только макушку, его голова была опущена. И хотя пальцы держали ступню за ботинок, не касаясь кожи, все равно дышать стало немножко сложно. Я неосознанно сильнее вцепилась в скамейку, замерев и неслышно сглотнув, и напомнила себе, что мне задали вопрос.
— Н-не очень, но побаливает, — запнувшись, пробормотала ответ, не сводя взгляда с макушки.
А Донел вдруг поднял голову, и наши взгляды встретились. Показалось даже, его глаза слегка мерцают в темноте."
"— Моя бабка травницей была, — серьезно произнес он. — Меня кое-чему по мелочи научила, ушибы успокаивать, вывихи вправлять. Позволите глянуть? — брови Донела вопросительно выгнулись, и я не услышала в голосе ни намека на фальшь или игривость.
Нас тут все равно никто не увидит, и он только посмотрит мою лодыжку, ничего же плохого в этом нет? Вдруг и правда боль уймет.
Между тем, он деликатно ощупал ямку под косточкой, безошибочно найдя болевшее место, коротко уточнил, не глядя — я снова видела только макушку опущенной головы:
— Здесь?
— Да, — вышло тоненько от волнения, и пришлось несколько раз сглотнуть, возвращая себе способность говорить.
Несколько томительно долгих минут Донел мягко поглаживал и массировал, не поднимаясь выше, только ушиб, и — удивительное дело, но боль в самом деле утихала, растворялась. От пальцев кузнеца расходилось приятное тепло, проникая в мышцы, потихоньку поднимаясь по телу, и я сама не заметила, как прислонилась к стене дома, прикрыв глаза и разомлев.
