В начале сентября 1941 года, на пороге секретного кабинета вражеской разведки, предстает история о честолюбии и бесстрашии одного майора. Этот роман исследует тени похищения жителей и их попытки искупить вину после войны, создавая атмосферу напряженности и страха военных времён....
Увиденное показалось майору странным – люди, стоявшие на краю пропасти, для всех присутствующих были уже мертвецами. Что же их связывало?
– Огонь! – громко крикнул офицер, и шесть выстрелов слились в один. Приговоренные, сбитые ураганом пуль, попадали на дно ямы.
Вспомогательная группа, не дожидаясь следующей команды, действуя явно по привычке, похватав лопаты, зашагала к яме. Комья земли шумной россыпью разбивались об тела убитых. Зондеркоманда работала дружно, слаженно, не скупилась на землю, засыпая руки, ноги, лица…
Поднявшись, Гемприх-Петергоф подошел к яме.
Неожиданно со дна ямы прозвучал протяжный стон. Полицаи вспомогательной группы на минуту прекратили работу и в ожидании посмотрели на майора. Глинистое дно ямы колыхнулось, и на поверхность, приподняв русую голову, перепачканную в глиноземе, и подгребая под себя руками землю, стал выбираться Аверьянов.
– Живой, мать вашу!.. Такую волю к жизни не у каждого увидишь… Теперь понимаю, почему он попросил развязать руки. Что же его так здесь держит?
– Пристрелить, господин майор? – скинул с плеч карабин подошедший полицай.
– Отставить!
– Ма… ся… – прошептал раненый.
– Что он говорит?
– Матерится, кажись.
– У этого парня сильный ангел-хранитель.
Полицейские не спешили выполнять распоряжение майора. Для них он был человеком со стороны.
– Бегом выполнять приказ! – повысил голос Гемприх-Петергоф. – Если не хотите оказаться на их месте!
Отставив в сторону лопаты, полицейские попрыгали в яму. Аккуратно подхватили раненого под руки, бережно попридержали ноги, выволокли его из ямы и, положив на землю, перевернули на спину. Майор присел рядом, расстегнул ему ворот и спросил:
– Что это у него в руке?"
"– Какая-то бумага, – ответил полицай и попытался забрать ее, но раненый держал листок на удивление крепко.
Расправив его, Гемприх-Петергоф увидел, что это рисунок, бережно сложил его вчетверо и сунул в карман.
– Ты меня удивляешь, Вильфред, прежде я не замечал в тебе сентиментальности.
