На теплоходе под именем "Гальега", снискающем себе улыбки в портах от Бадалоны до Сантандера. Владелец пинается против прозвища "Пречистой Девы", наконец согласившись, но тихо бурча, что его называть так будут насмехаться во всех местах. Вот как велит человеку судьба — даже мольберта Святой Инквизиции не ускользнет от шалостей простого плотника Хуана де ла Косы....
Объяснить сие он никак не мог, просто чувствовал: надо быть рядом.
А между цесаревичем и графом в это время шел ленивый разговор. Вспоминали спектакль японского театра, жалея, что ничегошеньки не поняли даже с переводом, а больше — состязания в борьбе сумо. Лопухин, получив сведения от Побратимко, уверял, что раскормленные сверх всякой меры сумотори питаются преимущественно рисом, — цесаревич же в рисовую диету не верил и выдвигал свою теорию: эти живые горы сала салом же и откармливаются. «У японцев нет сала, — втолковывал Лопухин.
— А что второй заговор? — нежданно спросил цесаревич, резко меняя тему, и сразу насупился, словно обиженный ребенок.
Лопухин мысленно чертыхнулся по адресу посланника. А впрочем… Пусть. Еще вчера-позавчера болтливость Корфа могла бы иметь самые серьезные последствия. Теперь уже нет."
"— Правильно делаешь, что не веришь, Мишель, — сказал граф самым обыкновенным тоном. — Заговора нет. Один человек, желающий тебя убить, — это не заговор.
— Как? — Цесаревич морщил лоб, хлопал глазами — пытался осознать сказанное. — Почему? Один человек? Один… этот… покуситель? А ты что же? Арестовать!
— А доказательства? Для ареста нужны основания. У меня их нет. Одна только голая логика, больше ничего.
Цесаревич непристойно выругался.
— Но я… в безопасности? — спросил он недоверчиво.
— В относительной. Пока я поблизости.
— Ты недостаточно большой щит от пули, — попробовал сострить цесаревич, не очень успешно пытаясь держаться молодцом, и вдруг начисто преобразился.
По параллельной аллее грациозно семенили две японки в кимоно. За ними на почтительном расстоянии следовали четыре гвардейца охраны.
— Госпожа Фудзико с придворной дамой, — определил Лопухин, вглядевшись. — Постой, Мишель, куда ты?
Остановить терьера было бы, пожалуй, проще.
