На теплоходе под именем "Гальега", снискающем себе улыбки в портах от Бадалоны до Сантандера. Владелец пинается против прозвища "Пречистой Девы", наконец согласившись, но тихо бурча, что его называть так будут насмехаться во всех местах. Вот как велит человеку судьба — даже мольберта Святой Инквизиции не ускользнет от шалостей простого плотника Хуана де ла Косы....
Проворно вскакивая, вновь невольно запечатлел в памяти застывшую, как на фотографическом снимке, картину: замерший в падении навзничь боцман с тонкой красной полосой от ключицы до пояса, обернувшийся, но еще не застегнувшийся цесаревич с отвисшей челюстью, бегущие к месту покушения японские гвардейцы, спешащие на выручку морпехи во главе с неизвестно откуда взявшимся Розеном и с ними Нил, черти бы его взяли…
Японец тоже вскочил. Он не выпустил из рук саблю. Мгновенно обведя пространство вокруг себя диким взором, он издал еще один вопль и вновь бросился на цесаревича, в безумном гневе своем полностью игнорируя Лопухина.
Подсечка заставила его вновь упасть. Подняться ему уже не дали. Налетевшие гвардейцы с хриплым хаканьем полосовали безумца саблями, и звук был такой, какой бывает, когда хозяйка рубит секачом капусту в деревянном корыте.
— Ваше императорское высочество, вы живы? — кричал подбежавший Розен, а цесаревич в ответ только пялил глаза, не в силах произнести членораздельное слово.
— Полковник, уведите его! — крикнул Лопухин таким голосом, что никто не усомнился в его праве приказывать. — Быстро! Найдите врача. Все прочь отсюда! Все, я сказал!
Не дожидаясь, когда Розен исполнит требуемое, он опустился на колено и наклонился над Зоричем. С первого взгляда было понятно: с такими ранами не живут. Минуты боцмана были сочтены. Просто удивительно, что он еще дышал и, мало того, был в сознании.
— Почему? — тихо спросил его Лопухин.
Ему пришлось повторить вопрос, прежде чем боцман понял и шевельнул губами.
— Почему вы спасли жизнь цесаревича? — настаивал Лопухин. — Вы ведь хотели его убить. Почему вы не сделали этого раньше?
Губы боцмана судорожно шевелились. Он пытался говорить. Любой, кто не раз видел смерть, знает: в последний момент умирающим подчас надо сказать многое тем, кому еще суждено жить. Очень надо. Но не всегда получается.
— Слав… — с трудом выговорил Зорич. — Не глу…
— Все верно, — кивнул граф.
Глаза боцмана показали: так.
— Но вас устраивала далеко не всякая смерть цесаревича. Смешной, глупый и уж тем более позорный вариант смерти никак не годились — они нанесли бы ущерб престижу монархии.
