На теплоходе под именем "Гальега", снискающем себе улыбки в портах от Бадалоны до Сантандера. Владелец пинается против прозвища "Пречистой Девы", наконец согласившись, но тихо бурча, что его называть так будут насмехаться во всех местах. Вот как велит человеку судьба — даже мольберта Святой Инквизиции не ускользнет от шалостей простого плотника Хуана де ла Косы....
Был он на голову выше Лопухина и держался неестественно прямо, будто аршин проглотил. Флотские остряки балагурили, будто адмирал при жизни пытается играть роль собственного памятника.
А ведь будет ему памятник. Даже теперь, после всего, что случилось. И тяжесть вины не согнет каменную спину.
— Что вы такое несете, милостивый государь? — Грейгорович пытливо смотрел на обвинителя, но голос его дрогнул, выдавая волнение. — Извольте объяснить!
— Как вам будет угодно, — бесцветным голосом произнес Лопухин. Он ощущал только усталость, ничего больше.
— Какая чушь! — В раздражении Грейгорович пристукнул костяшками кулака по столешнице. — Вы больны! Всем и каждому известно: встреча с исландцами состоялась по вине англичан, закрывших проливы!
— Держу пари, что встреча с ними состоялась бы вне зависимости от закрытия или открытия проливов, — усмехнулся граф.
— Поделитесь вашими предположениями с психиатром, — буркнул адмирал, сверля Лопухина взглядом.
Лопухин улыбнулся.
— А ведь вы боитесь, Лазарь Спиридович. Если бы вы не боялись, то не стали бы меня слушать и уж подавно не пытались бы оскорбить. Объяснить вам, почему вы это делаете? Это очень просто. Вы пытаетесь заставить меня выложить карты на стол: что у меня есть против вас в запасе? Извольте, я выложу карты. Но имейте в виду: я разговариваю с вами, только снисходя к тем убеждениям, которые вами двигали.
