Внутреннее напряжение не покидало меня, возвращаясь в кабинет ректора Академии Стихий. Хотя прошло уже много времени с тех пор как я тут была, все осталось прежним: те же окна, за которыми виднелись мрачные скандалы города, шкаф с древностями, стол из дорогих материалов, а рядом гостевые кресла с мягкой обивкой. Мое место было уже знакомо и тревожило как будто я туда вернусь по неведомой причине....
И тут я поняла: осознанность — это ужасно! Лучше бы я, как раньше, была просто «наблюдателем»! Хотя бы потому, что в этом случае ответственность за реакции тела лежала бы не на мне, а на той, другой, которая как бы не я, а… а…
— Ах!
— Тшш, — повторил Эмиль. В его голосе слышалась улыбка.
А я молчать не могла! Как молчать, когда ласки стали не просто откровенными, а прямо-таки убийственными?
— Эмиль! — В этом моем стоне звучала мольба, но…
— Тихо, милая. Обещаю, тебе понравится.
Буквально в следующую секунду руки фон Глуна переместились на мои бедра и, с удивительной легкостью приподняв мое тело, перевернули.
Я оказалась распластанной на нем, а Эмиль прошептал:
— Иди ко мне.
И потянулся к моим губам.
Я невольно дернулась, стараясь не допустить поцелуя, и брюнет лукаво улыбнулся.
— Ты так забавно сопротивляешься, — тихо сообщили мне.
И вот понимала, что лучше промолчать, потому что «фантазии» не разговаривают, но…
— Я еще не начинала сопротивляться, лорд Глун.
Эмиль замер. В синих глазах мелькнуло изумление, но тут же исчезло.
— Ах так? — Это была угроза. Шутливая, но все-таки. — Значит, лорд?
Мм-м? А что я такого сказала?
— Что ж, в таком случае, Дарья Андреевна, будьте добры…
Меня вновь ухватили за бедра и подтянули, в явном намерении посадить… чуть-чуть иначе. Чуть ближе и…
От осознания того, к чему все движется, по телу прокатилась новая волна нестерпимого жара и слабости. Однако это не помешало упереться ладонями в мужскую грудь и выдохнуть:
— Эмиль, прекрати!
— Ты действительно хочешь, чтобы я прекратил? — насмешливо ответили мне.
И прежде чем я нашла в себе силы повторить требование, меня опять приподняли и… и, собственно, все.
Проникновение было медленным, но воспротивиться ему я не смогла. И позорно застонала, едва оно завершилось. Хуже того, я еще и выгнуться умудрилась, и сжать бедра. Последнее вызвало новый стон, но уже не мой. Куратор даже глаза на миг закатил.
А потом… он начал двигаться. Да-да, сам! И еще подколол:
— Ну же! Сопротивляйся, милая!
Как ни смешно, я себе то же самое говорила.
Впрочем, плавилась я не только от кайфа, но и от стыда. И многочисленные зеркала, в которых отражалась наша страсть, возводили этот стыд в особую, высшую степень.
