На дороге возле дома ни единого следа от колес и конских копыт, хотя по всем законам природы они должны там остаться.
— Сразу после полудня. Извозчик высадил меня в начале улицы.
— Ясно, — я быстро ополоснула руки и прислонилась бедром к столу. Чрезмерно легкие движения пожилой, больной женщины настораживали. Пытаясь утихомирить вопящую об опасности интуицию, несколько минут делала глубокие вдохи, а затем поинтересовалась: — Где ваш саквояж? Я не видела его в коридоре.
— Я вернулась налегке, — бодрым голосом поведала «тетя», приблизилась к столу и ловко разлила по чашкам чай.
Вдруг ее взгляд соскользнул с моего лица на грудь и уперся в живот — глаза женщины изумленно расширились, в них сверкнул пугающий холод, а сама она шумно выдохнула и резко отвернулась, тряхнув головой.
— Ты, наверное, проголодалась?
— Немного, — пожала плечами, замечая в жаровочном шкафу мясной пирог.
— Так и думала. Садись. Сейчас будем ужинать.
Нахмурив лоб, опустила глаза и села за стол.
— Вы не расскажите, как съездили к бывшему мужу?
— Оо, рассказывать особо нечего. Да и тебе, наверное, это неинтересно, — увиливая от ответа, женщина расставила на столе тарелки, столовые приборы и подалась за пирогом. — Лучше поведай, как ты тут справлялась… совсем одна?
— Нормально, — заверила «тетю».
— На прошлой неделе. Тех, кто это сделал, еще не нашли.
На секунду по женским плечам пробежалась легкая дрожь, а после Севиль, как ни в чем не бывало, вкрадчиво продолжила:
— Мне жаль, Иоланта. Уверена, всё образуется, и лавка опять начнет приносить нам доход. Вот, — на стол поставили тарелку с нарезанным на куски пирогом, — угощайся.
И вновь цепкий женский взгляд зацепился за мой живот — ее ноздри раздулись, и лицо на долю секунду превратилось в искаженную ненавистью гримасу. Севиль тотчас отвела хищный взгляд и села напротив.
— Пей отвар. Он на травах.
Я поднесла ароматный напиток к губам, но внутри царапнуло острое предостережение. Тетя не похожа сама на себя! Странно двигается, странно отвечает. А чего стоит этот ее пристальный, оценивающий взгляд, от какого всё внутри холодеет.
— Пей же, — настоятельно велела женщина и пододвинула ко мне тарелку с куском пирога. — И ешь.
Грея ладони о горячую чашку, сузив глаза, полюбопытствовала:
— У вас точно всё хорошо?
— Всё прекрасно, племянница, — барабаня пальцами по столешнице, женщина сверлила меня в упор. — Почему ты не пьёшь?
— Мне что-то нехорошо, — выдумала отговорку и неторопливо поднялась. — Пойду к себе и прилягу.
