Внутри этого пустого пространства, я растворялась в одиночестве, ощущая безумие на пороге сознания... Только тихий эх смеха скользил мимо невидимой черты, а шепот над ухом заглушался насмешливо-протяжным «Ма-ара, моя Ма-ара». Я пыталась выкрикнуть его имя — но он не отставал. Здесь и сейчас, близко и далеко, его присутствие заставляло меня распаляться до безумия. Его имя звучало как навязчивый крик в глубине сердца....
На мне было все то же простое бежевое платье, плащ только сняли, так что было ясно: побыла я тут совсем недолго, и шанс, что дракон никуда не делся из городка, неутешительно велик.
— Раз ты в порядке, вставай и будь свободна, — осмотрев бегло мой растерянный вид, ровно сказала лекарша.
После того, что пережили, мне, принесенной злым чудовищем, здесь были явно не рады. Пришлось спешно собираться с силами и, кивнув, я откинула с ног одеяло и встала с кровати окончательно, заметив свои туфли, аккуратно поставленные рядом.
— Тебя там ждут в коридоре, — любезно сообщили мне, чем окончательно разрушили надежду и подавили дух. На этом посчитав долг передо мной завершенным, женщина и, судя по всему, ее помощница ушли.
А я, тоскливо проводив их глазами, честно тянула время. Обувшись, все сидела и пыталась решить, что делать. Теперь я, несомненно, опасалась дракона гораздо больше, чем до этого ненавидела. В следующий раз может и сожрать, не подумать. Вновь с ним находиться рядом вовсе не хотелось.
И вот в момент, когда я уже готова была выйти через окно и скрыться переждать, например, у Арины, раздался короткий стук и дверь скрипнула, после чего в мою, пусть и ненадолго, палату вошли.
— Я не хочу ехать с вами! — отчаянно выпалила я, бросая судорожный взгляд через плечо. И осеклась.
Папа стоял с букетом моих любимых цветов — розовых акриэнов, особенных своей формой, сильно напоминающей бабочек — в руке, улыбаясь. Так мудро, по-родительски снисходительно и ужасно понимающе улыбаясь.
В следующий миг я уже обнимала его так крепко, как могла, словив в какое-то мгновение себя на том, что незаметно для себя почему-то плачу, и горькие на вкус слезы впитываются в темный камзол папы, пахнувший его одеколоном — с нотками чего-то не менее горького, как незаваренный чай.
Более-менее взяла себя в руки лишь когда наблюдала, сидя на мягких подушках поверх сиденья, из заднего окна автокара, как удаляются стены академического городка. Вскоре и вовсе на горизонте виднелись одни только горящие пики башен.
— А где мама? — неловкий вопрос звучал хрипловато, и, смутившись, я тихонько кашлянула, прикрывшись тем же платком, которым вытирала горькие слезы с совершенно мокрого лица. Неизбежные последствия истинной безосновательной женской истерики, которую отец, умудренный опытом (восемнадцать лет в браке с мамой, еще бы), выдержал с достоинством.
