Автор
Страстный роман о судьбе английской леди и американского герцога, разделённых социальными предрассудками и враждой семей. Их встреча становится началом опасной любви, способной преодолеть любые преграды и изменить жизнь обоих героев навсегда.
Широко раскрытые глаза Элизабет затуманились, и он, утешая ее, добавил:
– Несмотря на это, ему лучше быть живому и униженному, чем мертвому и гордому.
Вот, подумала Элизабет про себя, разница между джентльменом по происхождению, как лорд Эверли, и джентльменом по положению, как Ян Торнтон. Истинный джентльмен предпочитает смерть позору, по крайней мере так говорит Роберт, который всегда выделяет отличительные черты своего класса.
– Вы не согласны?
Слишком погруженная в собственные мысли, чтобы думать, как это прозвучит, она кивнула и сказала:
– Лорд Эверли – джентльмен и дворянин, и как таковой, вероятно, предпочел бы смерть бесчестию.
– Лорд Эверли, – возразил он мягко, – безрассудный молодой дурак, рискующий жизнью из-за карточной игры. Жизнь слишком дорога для этого. Когда-нибудь он будет мне благодарен за отказ.
– Это джентльменский закон чести, – повторила она.
– Умирать из-за спора – не честь, а пустая трата человеческой жизни. Человек добровольно умирает за дело, в которое верит, или защищая других, тех, кого любит. Любая другая причина – не более чем глупость."
"– Если бы я не вмешалась, вы бы приняли его вызов?
– Нет.
– Нет? Вы хотите сказать, – с удивлением спросила она, – что позволили бы назвать себя мошенником и не пошевелили пальцем, чтобы защитить свою честь или доброе имя?
– Я не думаю, что моя «честь» была поставлена на карту, или даже если была, я не могу понять, как убийство мальчика может восстановить ее. А что касается моего «доброго имени», то оно подвергалось сомнению не однажды.
– Если так, почему герцог Хэммонд защищает вас перед обществом, что он явно делал сегодня?
Его взгляд утратил свою мягкость, и улыбка исчезла.
– Это имеет значение?
Глядя в эти колдовские янтарные глаза, чувствуя руки, обнимающие ее, Элизабет плохо соображала. Она не была уверена, что что-либо имело значение в этот момент, кроме звука его глубокого, неотразимого голоса.
– Полагаю, что нет, – неуверенно сказала она.
– Если это убедит вас, что я не трус, полагаю, я мог бы разукрасить ему лицо, – и тихо добавил: – Музыка кончилась.
Только теперь Элизабет осознала, что они больше не вальсируют, а только слегка покачиваются вместе. Не имея предлога оставаться в его объятиях, она попыталась скрыть разочарование и отступила, но как раз в этот момент музыканты заиграли другую мелодию, и их тела начали снова двигаться в ритме музыки.
