Зато в эллинистических и римских городах этот обычай широко практиковался, только, разумеется, не на Пасху, а на празднества языческих богов. Эта ошибка выдает римское или эллинистическое происхождение переписчиков, вздумавших редактировать Евангелия, а также говорит о том, что они не имели никакого представления о жизни в Иудее времен Христа. Но даже если допустить, что римляне и в Иерусалиме ввели свой обычай – отпускать народу одного узника, то римский прокуратор никак не мог свободить Иисуса, «царя Иудейского», зато мог помиловать Варавву, обычного разбойника, который не претендовал на роль вождя иудеев против Рима. За этим недостоверным эпизодом следует другой, еще более сомнительный, а главное нелогичный: «…первосвященники и старейшины возбудили народ просить Варавву, а Иисуса погубить» (Мф. 27: 20). Как первосвященник и его окружение могли увлечь за собой народ, который глубоко ненавидел и презирал их как римских приспешников? Но главное другое, каким образом народ, собиравшийся тысячными толпами на проповеди Иисуса и считавший его по меньшей мере одним из пророков, народ, радостно встречавший Иисуса в Иерусалиме и поддержавший Его в Храме, когда Он выгонял оттуда торгашей, вдруг полностью переменился, «послушался» римских прислужников и потребовал римской казни для Христа? Налицо явный конфликт текстов Евангелий. С одной стороны, «толпа» кричит и требует распятия Иисуса (Лк. 23: 23). С другой – тут же рядом в тексте говорится следующее: «И шло за Ним великое множество народа и женщин, которые плакали и рыдали о Нем» (Лк. 23: 27). Так какой же народ требовал распятия Иисуса? Великое множество иудеев, что «плакали и рыдали о Нем», или «толпа» переодетых римских солдат? Очевидно, переписчики, исказившие оригинальные тексты Евангелий, были больше озабочены не тем, чтобы быть в ладу с элементарной логикой, а желанием демонизировать иудеев. В свете столь вопиющего противоречия, последующая цитата из Евангелия от Матфея, а именно: «…весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших» воспринимается не иначе как кровавый навет на иудейский народ со стороны эллиниста-антисемита (Мф. 27: 25). Впрочем, сам автор Евангелия здесь ни при чем. Этот юдофобский пассаж был добавлен существенно позднее, причем людьми, не имевшими ничего общего с авторами Евангелий.
Проримские «коррекции» Евангелий создали совершенно новый образ Понтия Пилата – добросердечного чиновника, который сочувствует Иисусу и верит в его невиновность. И лишь давление «кровожадных» иудеев заставляет его дать согласие на казнь Христа. Однако в подлинной истории все выглядело совсем иначе.