— Если полезет кто, я морду набок сверну — поэтому и не трогают. А свои порядки наводить начну… Тут можно и погоны на стол сложить. Без выходного пособия.
Да уж. Если даже Иван не хочется связываться… Дело точно не только в наглом князьке, на втором курсе возомнившим себя «господином подпоручиком».
Уж не об этом ли говорил Багратион?
— И давно тут такое? — вздохнул я.
— Да года с два будет. — Иван кисло поморщился. — Раньше тоже случалось, но поменьше. А тут прям… И не только во Владимирском. Сам-то я давно уж там не был, но говорят, у меня в полку тоже… есть теперь. И не гвардейский цук, которому сто лет в обед, а такой бардак, что волосы на всех местах дыбом встают.
— Вот ты ж… — Я на всякий случай огляделся по сторонам. — И чего делать? Может, начальнику сказать?
— Да чего тут сделаешь… — вздохнул Иван — и вдруг посмотрел мне прямо в глаза. — Не лез бы ты в это дела, Сашка. Целее будешь.
— Еще один день… — тоскливо проговорил я. — Еще одна норма картошки.
— Улыбайтесь, Горчаков, завтра будет хуже.
Богдан ловко швырнул в гигантскую — чуть ли не мне по пояс высотой — кастрюлю аккуратный кружочек. Ровный, белый — без единого глазка. На мгновение я даже позавидовал: у меня получались, конечно, тоже вполне пригодные в пищу — но больше похожие на кубики или пирамидки: я срезал слишком много кожуры.
А вот Богдан чистил картошку идеально — видимо, сказывалась богатая практика в кадетские годы. Обращаться с коротким кухонным ножом он умел не хуже, чем со шваброй.
Последствия драки нас все-таки миновали… почти. Его сиятельство князь Куракин и вовсе вышел сухим из воды — видимо, прикрыл кто-то из начальственных покровителей. А вот все остальные — от первого до третьего курса включительно — угодили под самый настоящий дождь из нарядов. Ни ротный, ни уж тем более оберы даже не упоминали про потасовку на лестнице… но все ее участники таинственным образом раз за разом лишались выходных и попадали на хозяйственные работы. Иногда по одному, иногда всей кучей сразу.
А иногда втроем — как мы сейчас.
— Знать бы, какая из них попадет в суп Куракину, — мечтательно проговорил Богдан, выуживая из мешка очередную картофелину.
— И что бы ты сделал? — Я бросил свою в кастрюлю и тоже потянулся за следующей. — Вырезал бы на ней матерное слово?
— Да хотя бы. Или одесское проклятие. Страшная сила!
Богдан вдруг затрясся, закатил глаза — и принялся что-то бормотать вполголоса.
