Автор
Приближалась ночь, когда Витек, охранник университета, наконец вернется. За это время девочка начала понимать, что мир за пределами стены общежития — холодный и чужой. Она замечала только теневые фигуры на заборе и мутные отблески фонарей улицы, ожидая света встречного лица или звука шагов другого ребенка....
Да и вообще, он, как врач, курение никогда не приветствовал, а мне так иногда хотелось. Запретный плод, как известно, сладок.
Она засмеялась, но невесело.
– Сейчас, казалось бы, кури – не хочу. Ни карьеры, ни осуждения Петруши. Так теперь здоровье не позволяет. Вот иногда балуюсь тем, что стою у окна с мундштуком в губах и представляю себя Холли Голайтли.
Признаться, Зубов понятия не имел, кто это. И, разумеется, старая балерина сразу это заметила.
– Стыдно не знать один из самых культовых образов американского, да, впрочем, и мирового кинематографа двадцатого века, созданный непревзойденной Одри Хепберн.
Разумеется, не смотрел. От американского (и мирового) кинематографа Зубов был так же далек, как от живописи. Пожилая женщина вздохнула.
– Ладно, поговорить с вами я хотела совсем не об этом. Мира рассказала мне, что вы ей вовсе не жених.
Зубов внутренне похолодел. Ну вот его и разжаловали. Впрочем, сам виноват. Жаловаться не на кого. Несмотря на то что о своем фиктивном жениховстве он не забывал ни на минуту, сейчас ему стало так больно, как будто невеста и впрямь разорвала помолвку.
– Признаться, меня это расстроило, потому что вы мне понравились. Да. Я бы хотела сказать, что вы обманом проникли в наш дом, но, насколько я понимаю, обмана никакого не было и из всех обитателей этого самого дома истинную причину вашего появления здесь скрыли только от меня. Странно, очень странно. Я всю жизнь заслуживала большего доверия, знаете ли.
Зубов молчал, потому что эта сцена не предполагала ответных реплик. Да и что он мог сказать в свое оправдание?
– Что вы молчите? – пожилая дама требовательно повысила голос."
"Зубов откашлялся.
