Я снова повторил ему мой отказ, объяснивши, что, принимая его, я тем самым дал бы право говорить, что я подстроил всю комбинацию, чтобы прокатиться заграницу на казенный счет, а затем, в случае неуспеха на меня же посыплются обвинения либо в неумелости, либо даже – в худшем – в желании повредить делу из-за личного самолюбия, затронутого увольнением меня от должности.
На все мои аргументы, Витте ответил мне одним: «а если Государь этого пожелает, – Вы тоже откажетесь». Я ответил: «Нет, Государю я не могу ни в чем отказать, только я Ему скажу откровенно, насколько неправильно возлагать такое щекотливой дело на человека, пережившего все, что я пережил за последние три месяца».
На следующий день вечером, – 13-го или 14-го декабря, Витте опять просил меня приехать к нему, сказавши, что он только что вернулся от Государя и имеет передать мне желание Его Величества.
Я застал его в самом подавленном состоянии духа. Он шагал по длинному кабинету, выходившему окном на Неву, и когда я вошел, то протянул руку со словами: «можно ли говорить с Вами, по старому, как с человеком, которого я всегда любил и уважал, или между нами не может быть более никакой откровенной беседы».
Я сказал ему: «к чему такая беседа, наши пути разошлись, Вы нанесли мне целый ряд незаслуженных оскорблений, я отошел в сторону, никому я зла не делал и ни на кого злобы больше не питаю, а прошлых отношений все равно не вернуть».
«Пусть будет так, – ответил мне Витте, – «но если бы Вы знали в каком безвыходном положении я нахожусь, я думаю порою наложить на себя руки, и в такие минуты я перебираю мое прошлое и знаю, что я виноват перед Вами, я был глубоко несправедлив по отношению к Вам и еще сегодня сказал Государю как мне это больно и обидно. Может быть настанет и даже скоро время, что мне удастся уйти из моей каторги, и тогда я скажу; публично как неправ я был против Вас, теперь же я прошу Вас не отказывайте Государю в его желании, из-за меня, и не думайте, что я припишу неудачу Вашему мстительству (его подлинное слово), а если Вам нужно, чтобы я сказал это Вам в присутствии Государя и что я каюсь в моей неправоте перед Вами, то я буду счастлив сделать это».
Я попросил его не вводить более Государя в этот несчастный вопрос, тем более, что я уверен что Он и сам хорошо это знает, и обещал быть, как всегда честным перед Государем. Мы расстались на этом, и я обещал прямо из Царского Села поехать к нему.
Государь принял меня на следующий день, 15-го декабря, предупредивши меня через своего Камер-лакея, чтобы я приехал в докладной форме, то есть не в мундире, а в вицмундире, как я ездил с моими обычными докладами.