Близнецы Литвиновы готовятся к переезду в Америку: мальчишки застыли от восторга, а мама взяла себя в напряг. Но как только дело доходит до формальных документов, начинается адский поиск паспортных данных и справок. Драматичный юношеский кризис на фоне будничной документалистики создает живописную атмосферу динамично развивающейся семьи....
И тихим шизофреником – как был раньше – тоже не останется. После года такой терапии, как мы ему тут устроили, мозг поражен необратимо. Апатию снимем – что-то другое выскочит. Агрессия. Истерики. Мания преследования. Бред ревности. Вариантов масса. Может, лучше не городить огород? Пусть все будет как будет.
– Нет, – упрямо помотала она головой. – Давайте попробуем.
– Дело ваше. Только потом не жалуйтесь, – равнодушно предостерег доктор.
Эксперимент удался.
Томский преображался на глазах.
Но Настя с каждым днем все больше и больше терялась.
Про интервью для телевидения можно даже не заикаться, Михаил ее сразу пошлет. Торжествовать над ним? Не хотелось. Да, Томский предал ее. Но высшие силы его уже покарали. Теперь еще ей, что ли, плясать на его костях? Нет, этого она делать не станет. Но что тогда? Помогать Михаилу добиться справедливости? С какой стати? У нее собственных забот выше крыши.
Вот и получалось – только деньги зря потратила.
"Ладно, будем считать, впервые в жизни она совершила благотворительный поступок. Дала Мишке шанс. А дальше – пусть он делает что хочет. Возвращает себе доброе имя и деньги. Мстит. Ищет новую жену.
Она сходит в клинику последний раз – попрощаться. И на этом общение с Томским прекратит.
Однако оделась, причесалась, накрасилась для визита особенно тщательно. Пока ехала, готовила речь: мол, рада была тебя повидать и помочь, но больше никаких дел с тобой вести не желаю.
…Бедная Настя никак не могла привыкнуть, что Томский теперь каждый день другой.
Сегодня он ей и слова не дал вымолвить, раздраженно рявкнул:
– Чего так поздно пришла?
Он побрился. Сменил грязную пижаму на синюю робу. Выглядел собранным, деловитым. Почти нормальным. Только глаза слезились, руки сильно дрожали. И губами противно причмокивал, будто у него во рту съемный протез мешается.
Сухо, тоном начальника, велел Насте:
– Дай санитару денег, пусть отвалит.
– Так можно?
– Тысяча рублей, – поморщился он.
Бугай с удовольствием принял купюру, но совсем не ушел. Сказал Кондрашовой:
– Я рядом буду. Если что, кричи.
Лицо Томского болезненно дернулось. Он повернулся к Насте:
– Тут у них камеры, пошли в парк, подальше.
– А ты на меня бросаться не будешь? – кокетливо улыбнулась она.
И себя отругала: зачем она дает ему повод?
Но Миша взглянул на нее равнодушно:
– Анастасия, в меня столько дерьма влили, что я давно импотент.
