В Петербурге жизнь протекает как стихия — постоянный поток облитых водою и закиданных комьями жителей. Каждый день напоминает о неминуемой встрече с несправедливостью, будь то на дорогах или в самых высоких кабинетах. Изюм — это история одной семьи, которая вынуждена прятаться от этой непрерывной стихии, чтобы сохранить немного надежды и тепло....
И в огромном парке, и в огромном дворце в Горках, где анфилады комнат пустынны, приятно полутемны и осязаемо прохладны в душный июньский день, все — и челядь, и охрана, и Жена с Сестрой,- все норовят занять ту точку пространства, в которой скрючен Больной, словно бы он полупрозрачен, словно бы он уже не считается. Наступают на него, наваливаются, переползают через лежащего, передают тяжелую корзину через его голову, тарелкой с супом едва не задевают по носу, а в машине, для него же нарочно и снаряженной, чтобы ехать «на охоту», все сиденье заставляют и заполняют вещами, взятыми для его же удобства.
О насилии он думает постоянно. Он был апологетом, знатоком, глашатаем и теоретиком насилия, он безжалостно бичевал (они это любили, бичевать) тех блеющих, трусливых овец, меньшевичков, пацифистов, архискверных достоевских, которые дрожали и просили: не на-а-адо! Не на-а-адо насилия! Он твердо знал: надо.
А Больной хочет умереть. И тоже чтобы сам.
