Автор
В тёмном зале, усыпанном позолотой и отделанных деревянными панелями стенами, я чувствую себя заинтригованной. Комната напоминает средневековую библиотеку, где воздух плотнее обычного, словно там живёт дух прошлого. Я не сразу сообразила, что это шутка — мой дед Георгий Александрович сидит в кресле, а я сама тайно встречаюсь с человеком, чьё имя мне пока неизвестно....
Не знала, что такое возможно. И была почти уверена, что я совершенно без сил.
Но в нас обоих будто что-то вселилось.
И ни он, ни я не могли ничего этой страной тяге противопоставить. Нас тянуло друг к другу. Будто прямо сейчас длился первый и последний раз, когда мы вот так, совершенно бесстыдно, открыто и искренне могли показать друг другу, чего желаем на самом деле. Без слов. Потому что слова обычно всё портили.
Новое, странное, необъяснимое ощущение.
Какое-то время мы просто пытались выполнить программу минимум — отдышаться.
Молчание затягивалось и тянуло за собой на поводке неловкость. Я дышала ему в ключицу, размышляя над идиотским желанием погладить его блестевшее от пота плечо. Но не решалась. После всего только что произошедшего — и не решалась!
Это же так бесконечно глупо — робеть перед собственным мужем, с которым только что — несколько раз! — пережила сокровенный катарсис.
Но я продолжала любоваться бисеринками пота, укрывавшими его чуть загорелую кожу, испытывая почти суеверный страх.
Ещё какими верными. Щёки мои предсказуемо запекло, стоило вспомнить, как в самом начале я цеплялась пальцами за его буйную шевелюру и выгибалась под его ласками, будто кошка.
Господи…
— Это забавно, — он чуть пошевелился и легонько провёл рукой по моей пояснице.
— Что именно? — решилась я.
— Недавно ты заявила, что не позволишь этому повториться ни за какие сокровища.
В низком голосе плескалась целая бездна таимого удовольствия. Шутить надумал? Очень кстати. Это вывело меня из порождённого странной робостью ступора.
Я отстранилась от него, заглянула в глаза. Очень… непривычно было смотреть на него с такого близкого расстояния и не совсем обычного ракурса. Этот образ опасно легко ввинчивался в моё сердце — потому что Уваров родился и вырос для того, чтобы их разбивать.
— Наконец-то поймал меня на обмане?
Он разглядывал моё лицо с полуулыбкой, от которой веяло необъяснимым теплом. От этого взгляда невольно хотелось укрыться, он будто бы обещал, что наш разговор всего-то заполнял недолгую паузу, а впереди — страстное продолжение.
— Всего лишь констатирую очевидное.
С очевидным я спорить не видела смысла.
