Он может лишь радовать её, делать счастливой…"
"— Вот конкретно сейчас меня может сделать максимально счастливой только откровенный и честный разговор, — фыркаю устало.
Глеб долго укачивает меня в объятиях, скрипит зубами в висок, целует в макушку, а потом сдаётся и выдыхает:
— Хорошо, дорогая. Сегодня не самое лучшее время. Все устали с дороги. И не хотелось бы портить впечатления от поездки. Но если ты настаиваешь, то мы с тобой поговорим. Вот, завтра напрашиваюсь на ужин.
Спать ложусь, осознавая, что была права, поступив для себя нестандартно. Я, по крайней мере, сделала шаг навстречу. И теперь судьба наших отношений уже зависит от того, насколько откровенно со мной сможет себе позволить быть Глеб завтра.
Снится какая-то психоделическая жуть в силе Эдварда Мунка.
Утром встаю совершенно пожеванной.
Понедельник сбивает с ног в прямом смысле этого слова. За завтраком перед ритуальной чашкой кофе Леруша протягивает мне тонометр.
На этом моя созидательная деятельность заканчивается. Таблетки засыпаются внутрь уставшей матери, которая с почетом провожается обратно в свою постель.
Дети как-то с домашней рутиной справляются сами.
Когда я в следующий раз прихожу в себя от разрывающегося телефона, в доме я одна, а на столе записка: «Мам, я умчала Университет. Кот собирается на тренировку. Отдыхай, тебе это нужно»
Порадовалась за сознательных детей и с удивлением уставилась на карточку контакта.
Мать моя, Алёна Ивановна.
С каких таких пирогов?
— Да, мама, слушаю тебя?
В ухе тут же застрекотало пулеметной очередью:
— Арина, как же так? Я и представить не могла, что мы с отцом заслужили подобное отношение…
Голова гудит, соображает не очень хорошо, поэтому я совершенно спокойно уточняю:
— Мам, к чему конкретно это сейчас было?
— Ты ещё спрашиваешь? Да как такое возможно? Как я дожила до этого? Вы приезжали в город, а к нам с отцом не просто не зашли, но даже не соизволили сообщить.
Ох, ну надо же.
— Мам, если бы вы с отцом хоть как-то интересовались нашей жизнью, то, возможно, мы бы вам сообщили о своих планах.
И совесть меня не мучит, нет.
Я устала.
А Алена Ивановна продолжает делать то, что и всегда: стыдить меня.
— Не могла даже представить, что у меня вырастет такая неблагодарная дочь.
— Ну извини, мам, как растили, то и выросло, — эту фразу мне, кстати, Лера посоветовала «специально для бабушки».
— Мы не так тебя воспитывали! — родительница гневаться изволит, да.
Вдыхаю, выдыхаю и впервые говорю откровенно:
— Да, вы воспитывали меня, требуя молчать и терпеть. Но я выросла и больше так не хочу.
А чего?
Это мои претензии к производителям. Имею право озвучить.
— Арина, это недопустимо, особенно в семье!
Но кто меня слышит?
Для Алены Ивановны существуют два мнения: ее и неправильное.