даже когда мы терпеть не могли друг друга, я всегда мог рассчитывать на то, что ты будешь честен со мной.
Жар вспыхнул на моих щеках.
Я был гребаным идиотом.
Джулс оттолкнулась от земли и повернулась ко мне лицом. Гигантские красные пятна расцвели на ее лице и шее. Она перестала плакать, но ее дыхание звучало ненормально громко и неглубоко в тишине.
“Кажется, нам только подходит закончить все прощальным трахом"". Жестокая улыбка прорезала мой рот. Непреклонное давление поползло вверх по моему горлу, и потребовалось вдвое больше усилий, чтобы вытащить мои слова. “По крайней мере, ты получил оргазм от этого, так что не говори, что я никогда тебе ничего не давал. Я буду скучать по твоей тугой киске. Никто не берет мой член лучше, чем ты. Это ваше лучшее качество ”.
Злобная боль полоснула по ее лицу и пронзила меня в грудь, как раскаленная кочерга.
Единственный человек, которого я ненавидел больше, чем ее в тот момент, был я сам.
“То, что я сделал, было неправильно, и я сожалею”. Ее тихий голос содержал едва заметный намек на ее обычный огонь. - Но ты жесток.
“Я?” Я издевался. “Ну, мне чертовски жаль. Как видите, быть хорошим парнем не так уж хорошо послужило мне в прошлом. ” Мои глаза горели.
Смотреть на нее больно. Слышать ее больно. Все болело.
“Ты мог бы, черт возьми, сказать мне, Джулс. Ты действительно так мало думал обо мне, что думал, что я буду судить тебя за то, что тобой манипулировали? Что я не был бы на твоей стороне и не взял бы этого ублюдка с собой? Я понимаю, почему ты не сказал мне правду в Гиацинте, но после Огайо ...” Моя челюсть сжалась. “Это то, что чертовски больно больше всего. Что я считал тебя достойным доверия, но ты не думал обо мне то же самое.
Подбородок Жюля задрожал. Она прижала кулак ко рту, ее глаза блестели в тусклом свете.
- Если бы ты попросила картину, я бы отдала ее тебе. - Мой голос дрогнул. “Я бы дал тебе все, что ты хотела”.
Резкий всхлип вырвался из ее кулака, за ним последовал еще один, и еще, пока ее судорожные вдохи не пропитали каждую молекулу воздуха.
Я неподвижно наблюдал, как она учащенно дышала, но мои мышцы напряглись от усилий удержаться на месте.
Я ненавидел ту часть себя, которая все еще хотела утешить ее. Это была часть без инстинкта самосохранения, которая нуждалась в ней так сильно, что охотно протянула бы ей нож, чтобы вонзить его мне в грудь, просто чтобы она была последним, что я видел перед смертью.
Она была права. Я был мазохистом.
“Убирайся”.
