Вот о чем говорил мой бывший друг, когда утверждал, будто знает человека, которому я поверю. Он прав. Михаилу я верил безоговорочно, верил, как себе. В иной ситуации и будь у меня еще резерв внутренних сил, я, вероятнее всего, повел себя иначе. Если бы он рассказал об этом еще неделю назад, я бы сразу вылетел к отцу, чтобы заглянуть ему в глаза, перед тем как придушить. Но что-то мне подсказывало: отец не понял бы, отчего я так зол, не замечая в упор своей вины, не понимая её глубины и последствий.
А сейчас мне хотелось лишь одного: чтобы с Аленой всё было в порядке. Всё остальное ушло на второй план."
"Откидываюсь на спинку кресла, положив голову на его изголовье, рассматривая мерцание люминесцентных ламп, а мир вертится, закручивая меня в свою воронку, отправляя в прошлое. Десять лет без неё из-за ошибочного убеждения Анатолия Самгина в том, что его надежда и опора останется с ним дальше, расхлебывать творимые им темные дела, и годы ненависти и презрения к самому себе за то, что я когда-то позволил себе слабость с её именем, поверил, будто могу быть кому-то небезразличен.
Рассказы Михаила и Алены в номере отеля накладываются один на другой, оформляясь в единую картинку, показывая мне ту действительность, которую пытались от меня скрыть, а я, между тем, вспоминал все слова, которыми хотел причинить ей боль, задеть, чтобы обидеть и ранить, не зная, что она уже насквозь изрешечена моей семьей.
Какой итог нас мог ждать, останься я тогда, чтобы выяснить всё? Раскололась бы Алена, открыла бы мне истину или держалась до последнего, думая лишь о спасении бабушки? Я был так осторожен в то время, по привычке опасаясь, что где-то в этой рыжей девочке живет частичка моей матери, которой всю жизнь руководил только один инстинкт – жажда денег, поэтому не считал нужным афишировать свой доход и то, что я уже давно не завишу от отца.
Будь я с ней откровенен, доверься ей тогда полностью, напоролся бы я на острие ножа, что уже торчало из её грудной клетки, пронзенной рукой моего отца?
Узнать правду сейчас, когда её жизнь находится в руках хирургов, а я совершенно бессилен, жестоко в своей справедливости, и я читаю это в глазах Максима, когда поднимаю на него взгляд, пока он наслаждается, видя меня раздавленным чувством собственной вины.
