Автор
За мной следят. Меня сбрасывают со счетов. Я возвращаюсь домой и продолжаю пить горький чай, пряча телефон за спину. Слова "Макс не мог нас найти" разносятся по городу среди толпы, я чувствую себя затерянной здесь, но знаю, что он далеко.
Что я теперь никто и звать меня никак, что никто не станет подстраиваться и думать о моем комфорте и тонкой душевной организации. Все понимаю, но от этого не легче.
Я такая дурочка, что до сих пор где-то глубоко в душе считаю его своим мужем и по этой причине места себе на нахожу. Думаю, где он, с кем он, почему не звонит. Извожу себя дурными мыслями, бешусь, а вместе с тем хочется выть от боли.
Почему я раньше думала, что играючи справлюсь с этим? Откуда вообще такая мысль взялась? Почему я считала себя железной леди, которой чужды обычные чувства и переживания.
Я ведь уверена была, что запросто влюблю в себя Макса. Приручу, заставлю есть с руки, а когда его сердце будет полностью принадлежать мне – играючи растопчу, причинив столько же боли, сколько испытала Аленка. Сделаю это запросто, и при этом у меня самой ничего и ни в одном месте не дрогнет.
Ой, дура…
В такие игры можно играть только в одном случае – если ты циничная сволочь, которой на все насрать. А мне то ли сволочизма не хватило, то ли цинизма, то ли мозгов. В любом случае не справилась, и теперь имею, то, что имею.
Аленки нет. Моего брака нет. Меня нет. Зато есть измученная, забитая любовь, которая все еще трепыхается и никак не сдохнет."
"Охранники мной тоже не интересуются. Приносят три раза в день еду, стоят под дверью ванной комнаты, когда я туда иду, да патрулируют под окнами, на тот случай если я решу поиграть в ниндзя и спуститься по стене.
Кругом западня и никакого просвета. Но меня не тюрьма моя вынужденная напрягает, и не сторожа. Меня мучает неизвестность. Сколько мне тут сидеть? Что потом? И когда появится Макс?
Почему он не появляется?
Хотя с чего я взяла, что он будет сам сидеть в этой дыре и пасти меня. На хрен я ему сдалась? После всего, что натворила…
У него работа, своя жизнь, и возможно прямо сейчас он утешается с какой-нибудь девицей.
Да что ж так плохо-то?
На третий день сидеть взаперти становится совсем невмоготу. Я изнываю, места себе не нахожу. Готова орать, крушить все, что попадется под руку, рвать волосы на голове. Единственное утешение – мой малыш. Я часами сижу, уставившись невидящим взглядом в окно и положив руку на живот. Пытаюсь уловить хоть како-то движение.
