В комнату хлынул свет, заставляя голову Лунина гудеть как будто она была залита молотком. Одиноко стоящий человек смотрел на него, ждал ответа — но ответить было трудно, словно язык превратился в твердую шерсть. Лунин медленно приподнялся и ощутил, как тяжелые веки наконец-то открылись, освещая палитру бесконечных догадок и неизвестностей перед ним....
— Завтра делов знаешь сколько? У меня и так накладные за два дня лежат не оприходованные, а еще в двух магазинах учет делать собирались. — Татьяна Васильевна осеклась на полуслове и, обернувшись на Илью, робко пробормотала: — Наверно, потом учет сделаем, в другой раз.
Илья промолчал. На столе вскоре появились две стопки, бутылка водки и плошка с черными домашними сухарями.
— Я вот люблю сухарики вместо хлеба, — слова бессмысленно и торопливо выскакивали из теткиного рта и падали куда-то под стол, почти не долетая до Лунина, — солененькие они, поджаристые.
Наполнив обе рюмки, Татьяна Васильевна буквально вложила одну из них Илье в руку.
— За что ж нам, Илюша, с тобой выпить-то? — Ее потянувшаяся ко рту рука вдруг замерла в воздухе. — А давай за Толеньку выпьем, да? За Толика же нам можно?
— За Толика, — машинально повторил Илья, чокаясь с теткой."
"Выпив, Татьяна Васильевна прижала пустую стопку к лицу и зажмурилась. Какое-то время она сидела неподвижно, а на ее застывшем, вдруг ставшем необыкновенно бледным лице проступило жалобное, обиженное выражение ребенка, который только что сломал любимую игрушку, но вместо сочувствия и жалости от окружающих получает лишь упреки за свое неосторожное поведение.
— Не удержалась я, — все так же, не открывая глаз, произнесла Лунина. — У меня рука с бидончиком за спиной была. Так я из-за спины и махнула. Я и не поняла толком, куда попала. Дашка охнула, отступила как-то коряво. Нога у нее, видать, подвернулась.
Поставив рюмку на стол, Татьяна Васильевна открутила колпачок с бутылочного горлышка, собираясь налить себе еще.
— Илюша, это же судьба? — Она с надеждой взглянула на племянника. — Это ж судьба такая? Чтобы раз, и нет человека.
— А часы? — Илья забрал у тетки бутылку и отставил ее на дальний край стола.
— Часы… — Тетка обреченно вздохнула и, протянув руку, вернула бутылку к себе. — Будь они прокляты, часы эти. — Это ж ему мэр наш, Миткевич, подарил лет семь назад. У них тогда мода пошла — город благоустраивать.
