Жизнь обычного человека перевернулась в мгновение удара: смерть накрыла все его стремления — учеба, карьера и деньги. Теперь он осознает безнадёжность ситуации, когда уже не осталось места для жалости или уступок боли. Внезапно прозвучавший шорох заставляет медленно повернуться в сторону — и вот он, пугающий гул, который никуда не исчезает....
То есть не в том смысле красивая, что хоть сейчас на светский раут, а как будто светящаяся изнутри, такая невозможно волшебная, такая родная. И вся моя. А уж когда нашего мальчишку положили ей на живот, приложили к груди, и он, недолго думая, зачмокал, я, честно говоря, опустился на пол, ноги уже не держали и заревел… Второй раз, в своей взрослой жизни.
Когда мне дали сына на руки — не знал, как держать. Такой крохотный. Такой беззащитный. Включил ""папа может!"", трепетно прижал к себе. Поднял на нее глаза:
— Спасибо, любимая! — люблю ее, пиздец как люблю… и его теперь тоже.
74. Эпилог
Врач отчитывала родственничков, как детей малых. Тихомировы и Королевы получали выговор, выстроившись вдоль стены.
— Мамочке нельзя: цитрусовые, шоколад, все продукты красного цвета! А вы, что пытаетесь ей передать?
Макар спрятал за спину пакет с апельсинами. Тихомиров-отец что-то записывал в телефон. Гоблин, протер платочком вспотевшую лысину и протянул врачихе коробку конфет, со словами: — Это вам! Даже и не думал…
— Не думали они! Почему без бахил? Без бахил и в верхней одежде не заходить!
Слушаю и смотрю это представление через большое смотровое окно, выходящее на коридор.
— Вот смотри, сын! — говорю своему малышу, который сладко посапывал у меня на руках. — Это твои дедушки и дядьки-оболтусы.
Маленькое личико нахмурилось, будто он понимал, о чем я говорю.
""Пиццу хочу!"" — отправляю смс Макару. Вижу, как он показывает телефон Матвею.
Ну вот! От части ходоков избавилась на время. Дедули посюсюкавшись и надавав ""ценных"" советов по воспитанию дитя, тоже покинули палату.
Егор Савельевич проснулись и начали причмокивать, ища мою грудь. Встала. Опустила жалюзи на окне. Взяв на руки сына, стала кормить. Голову поднимаю, а братишки таращаться, держа в руках эту злощастную пиццу.
— Вашу мать! Вы что, бессмертные?! — шиплю на них. — Савелий увидит, головы пооткручивает!
— Мы ему не скажем, — выдает Матвей и оболтусы продолжают глазеть, как малой начмокивает грудь.
Схватила журнал с тумбочки и закрыла ""все интересное"" к просмотру.
— А тебе не больно?
— Много молока?
— Нальешь попробовать? — да, они издеваются! И жрут мою пиццу!
— Не понял?! — появляется Савелий и хватает обоих за шкварник.
Силюсь, чтобы не заржать. У братишек лица такие, что их поймали на ""горячем"" и сейчас будут сильно бить… Надо сказать, что их страх был вполне обоснован.
