Теплая полутьма комнаты переливалась мерцающими бликами от фонаря, который он разбил на себе во сне. Голова заставила повернуться в его сторону — и взгляд поймал неожиданное явление: мужчина в ночной рубашке стоял в дверях комнаты, почти полностью обнаженный.
Да, Лилия Сергеевна?
– Это клевета. Я. Ничего не знаю, – резко ответила мать. – Ничего. Не. Знаю.
– Ладно, – мое дыхание от шквала эмоций, которые обрушились на меня, стало поверхностным, прерывистым.
Переварить прочитанное и услышанное удается не сразу. Как и подавить эмоции.
– Есть еще что-то? – сурово кошусь в сторону Аркадия.
– Есть. Вот в этой папке – некоторые подробности, обличающие заговор против вашей жены. И в телефоне у Ксении Михайловны осталось кое-что, но она не успела мне переслать.
– Об этом будем разговаривать позже, – буркнул адвокату. – Ничего, если я возьму?
– Извините, но оригиналы я оставлю себе. Эти документы Ксения Михайловна оставила мне. Я как ее адвокат…
– Ей не нужен адвокат, – обрываю напыщенного гуся.
– Это не тебе решать, – тут же вступается Аркадий. – Ксюша как выйдет — сама решит, кто ей нужен, а кто нет.
– Я вам могу скинуть сканы на почту, или же могу прислать все в фото.
– Черт! Зачем усложняешь? Я же сказал, что не будет никаких судов…
– Игнат. Не гони паровоз. Еще раз повторюсь – это не твое дело. Это дело Ксюши. И только ей решать.
– Да, чтоб тебя! Ладно, – сдаюсь, потому что чувствую, что еще немного и у меня сорвет башню. – Присылай фото. Только прямо сейчас.
– Игнатушка, – мямлит мать.
Я ей помогаю встать. Сжимаю локоть.
– Ну, что замер? – жестко обращаюсь к Аркадию. – Говоришь, что по пути, так поехали. Сначала домой заедем, а потом в больницу.
– Ну, я же это так сказал. В шутку. Больница, в которую забрали Ксюшу, находится совсем в другом месте.
– А мне не до шуток, Озимков. Так что давай. На выход.
Толкаю Аркадия в плечо. Озимков сжимает челюсть. Играющие желваки отчетливо видны на скулах. Злится. Ненавидит. А мне плевать. Его одного к своей жене я пущу. Только через мой труп.
– Это правда? – сухо спрашиваю и в напряжении застываю в ожидании ответа. Сжимаю руль до белых костяшек на кулаках.
Даже не глядя на мать, я чувствую, как она начинает нервничать. Ее глубокое дыхание становится прерывистым, учащенным.
– Я не понимаю, о чем ты? – отвечает, не поворачивая головы в мою сторону.
– Хватит ломать комедию, мам, – не сдержавшись, хватаю мать за запястье, тяну на себя.
– У тебя вообще совесть потерялась, Игнат!? Не смей меня трогать! Отцу все расскажу!
– Мам, ты чего? – ошарашенно смотрю на нее.
