Теплая полутьма комнаты переливалась мерцающими бликами от фонаря, который он разбил на себе во сне. Голова заставила повернуться в его сторону — и взгляд поймал неожиданное явление: мужчина в ночной рубашке стоял в дверях комнаты, почти полностью обнаженный.
И в какой-то момент я вдруг понимаю, что эти двое настолько мне противны и омерзительны, что все добро, которое они для меня делали и за которое я им была искренне благодарна, перечеркивается высказыванием Семена.
– Я не знаю, Семен Васильевич, что у вас твориться в голове, но после сегодняшнего высказывания я вас видеть больше не хочу. Аркадий Романович? Что это такое? Зачем вы приехали?
– Ксюш, я не хотел обидеть тебя. Я просто сказал правду, – пожимая плечами, оправдывается Семен, Аркадий, продолжая наблюдать, сохраняет молчание.
– Правду? Ребенку? У Киры хорошая память, Семен. И я сомневаюсь в том, что дочка забыла о том, как на ее глазах Игнат унижал и обижал меня, но вы, Семен… Вас никто не просил говорить об этом вслух. И как я уже повторила, ни о каких мужчинах и речи быть не может, пока…
– Я помню, Ксения: пока в паспорте есть печать. Но это все формальности. Вы же понимаете, что в ближайшее время это уже будет неактуально. Согласитесь?!
– Что значит формальности и неактуально? – не понимая, куда клонит врач, переспрашиваю.
– Ну, зачем вам… тебе, Ксюша, продолжать хранить верность инвалиду? Ты все равно с ним разведешься!
У меня сердце замедлило бег, сбиваясь с ритма.
Инвалид?! Я же ничего не знала. Я про Игната за эти три недели узнала только то, что муж чудесным образом остался жив. А вот про девушку так и ничего не удалось узнать, к сожалению. И о том, что Игнат останется инвалидом, я услышала от Семена впервые. У меня была мысль о том, чтобы съездить навестить мужа с Кирой, как только выпишусь из больницы, но до этого момента не думала, как это осуществить.
– С чего вы сделали такие выводы?
– С того, что у него раздроблен тазовый сустав, Ксюш, и теперь он не только ходить не сможет, но и …
– Замолчите! Сейчас же! – повышаю голос, краснею, как помидор, потому что разговаривать с посторонним мужчиной о чем-то интимном я не готова, несмотря на то что этот мужчина врач.
– Но это правда, Ксюш, – невозмутимо повторяет одно и то же Семен.
Я срываюсь с места.
– Ксюша. Ну, послушай. Ну, прости меня. Прости. Я слишком прямолинеен? Ну, я не привык по-другому. Понимаешь?! Я считаю, что незачем обманываться. Лучше уж горькая правда, чем сладкая ложь.
– Отпустите меня. Мне мерзко от того, что такое чудовище, как вы, касается меня. Отпустите!
Стряхиваю его руку.
