В тени дырчатого фонаря он ощущал холод призрачной лабиринтной комнаты. Ее свет играя, подчеркивал уродливость стен и притоптал непонятные звуки. Каждый шаг вызывал мерцание отдаленных стен — в этом мраке он чувствовал себя одиноким фонарем в бездонной темноте, где каждая тень могла быть не только самим собой....
Война… Было страшно. Я и не думала, что, живя в своем благополучном и относительно спокойном мире, окажусь в самом эпицентре. При мне старались не обсуждать потери, не показывать мне вести с полей и жуткие ментальные слепки, но что-то все равно просачивалось, и тогда тьма нервно возилась у сердца. Ей, наверное, тоже было страшно.
— Может, ты уже поешь? — спросил Сав, и я вздрогнула. Задумалась и уплыла куда-то, а Сав тем временем смотрел на меня, чуть наклонив голову набок. С интересом смотрел.
Пирожные пахли восхитительно.
— Вкусно?
Я что-то довольно промычала в ответ, а Сав рассмеялся.
— Ты знаешь, вот эти я сам для тебя готовил.
— Правда?! Боже, Сав, женись на мне, — простонала я, не открывая от удовольствия глаз. А потом, поняв, что в комнате повисла напряженная тишина, чуть не стукнула себя по лбу кремовой ложкой.
Я медленно открыла один глаз, чтобы напороться взглядом на внимательного, очень сосредоточенного Сава.
— Так, Йола, нам, кажется, нужно серьезно поговорить. Ты согласна?
Я покаянно кивнула.
— Я нравлюсь тебе, так? Ты не первый раз намекаешь на то… На это… Ну, ты поняла. И ты мне тоже нравишься. И я бы… ну…
Не договорив, он мягко приблизился ко мне, отвел растрепавшуюся прядь волос с моего лица.
— Ты права. Очень вкусные пирожные получились, — шепнул он, отрываясь от моих губ и глядя мне в глаза.
— Вкусные… — шепнула я в ответ. Лицо помимо моей воли залило краской, стало жарко и немного неловко. М-да, вот не думала, что на своем четвертом десятке буду краснеть от поцелуя, как трепетная барышня. Но это все тело Йолы. Подозреваю, что в ее жизни не было таких поцелуев. Да и с такой заботой девочка раньше не сталкивалась.
От Сава пахло пряным можжевельником.
