В тени дырчатого фонаря он ощущал холод призрачной лабиринтной комнаты. Ее свет играя, подчеркивал уродливость стен и притоптал непонятные звуки. Каждый шаг вызывал мерцание отдаленных стен — в этом мраке он чувствовал себя одиноким фонарем в бездонной темноте, где каждая тень могла быть не только самим собой....
Блин! Ну что же ты такой милый? Будь я лет на десять младше, я бы клюнула на такую заботу мгновенно и уже бы радостно бежала под венец. Но я не на десять лет младше. Я не хочу…
— Сав… — тихонько начала я, судорожно вздохнув, — я по поводу ну… свадьбы. Я…
— Йола, подожди. Я понимаю, что не совсем правильно все сделал, поэтому вот…
Я не успела даже сообразить, что он собирается сделать, как он подошел ко мне, склонился надо мной, вешая что то на шею. Цепочка проехалась по коже холодом, в вырез платья скользнул тяжелый кулон.
— Прости, надо было сразу это сделать. Это помолвочное ожерелье принадлежало моей матери, до нее — бабушке. Оно передается из поколения в поколение от матери к сыну и… Торопиться со свадьбой не будем, но ожерелье — гарант моих слов и серьезности намерений…
У меня закружилась голова, забилось в липкой панике сердце. Нет-нет-нет! Никаких ожерелий!
— Сав, я…
Но он не дал мне сказать, мягко обхватил меня за запястья, накрывая мои губы своими.
И в этот самый момент дверь распахнулась.
— Йола, ты как…
Вопрос повис в воздухе, а я, судорожно выдохнув, оттолкнула Сава от себя, схватившись за тяжелый кулон и намереваясь стянуть с себя «помолвочное ожерелье».
— Все хорошо. Йола проспала несколько часов, пришла в себя и набралась сил, — спокойно ответил Сав, отпуская меня.
А я испуганно смотрела на Ват Йета. Он же глядел на меня в ответ стремительно чернеющими глазами.
— Прекрасно, — сдавленно сказал он, впиваясь в меня ищущим, тревожным взглядом. Болезненно скривился, скользнув взглядом по моим вспухшим от поцелуя губам.
Ват Йет закаменел, потом развернулся и вышел из кабинета, ни слова больше не сказав.
— Что это с ним? Заболел? Перетрудился? — недоуменно спросил Сав, но в этом недоумении я услышала скрытую насмешку.
— Сав. Я не хочу выходить замуж, — твердо сказала я, стягивая с себя кулон.
Да только цепочка выскользнула из моих пальцев.
— Да что ж это такое! Я не могу ее снять!
— Конечно не можешь, — сказал ничуть, казалось бы, не расстроенный моими словами Сав, — ее невозможно снять до брака и первой ночи.
— Чего?!
— Ага. И со взбрыкивающих накануне свадьбы невест она тоже не снимается.
