Вечерний шепот музыки и мерцание стrobоскопов создают атмосферу забытого клуба, где каждая фраза или звук будто провокует возвращение прошлого. Человек чувствует себя необычно: минутное расстройство заменяется внезапным отсутствием времени, как если бы ты оказывался на месте хвоста ящерицы. Этот роман описывает душевный кризис в современной жизни — где каждое действие и реакция приводит к неожиданным взлетам и падениям....
— Да я смотрю, ты цифры знаешь! Может, и слова как-нибудь вспомнишь? Правильные!
Не обращая внимания на протест Лизы, разворачиваю этот кусок дерьма в свою сторону и снова бью.
— Сука. Я ментам тебя сдам... — схватившись за бок, скулит придурок.
— Не хочу тебя разочаровывать, но вначале ты извинишься перед моей женщиной... Перед матерью моего сына! — произношу с ударением. — А потом поползешь домой. К жене! Будешь зализывать раны и рассказывать, как сильно ее любишь.
В последнем я не сомневаюсь. Именно жена Кравцова — настоящая владелица акций клиники.
— Перед матерью сына?.. — Лицо Кравцова вытягивается.
— Дошло наконец? — Присаживаюсь рядом на корточки.
Так и хочется приложить еще разок, чтобы услышал и про «мою женщину».
— Что за... Лиза, он отец твоего мелкого?
Смертник пробует привстать и тут же падает обратно.
— Это правда. Марк — отец Глеба. — В голосе моей девочки нет и тени сочувствия. Тигрица, готовая порвать за своего ребенка.
— Да вы тут все охренели!"
"Словно забыв, что еще не извинился, Кравцов резко вскакивает. Прикрывая грудь, щемится к двери, однако ему не хватает пары секунд.
— Мы, кажется, не закончили. — Перегородив путь, достаю из кармана телефон и вызываю Злотникова.
— Пусти... — Гондон затравленно смотрит на меня, на трубку, постепенно во взгляде загорается понимание.
— Обязательно отпущу. И даже передам в заботливые руки.
Я одергиваю на нем пиджак, поправляю рубашку. Салфеткой, которую протянула Лиза, кое-как стираю с лица кровавые пятна.
— Если бы я знал... — в ужасе пытается мычать Кравцов.
Но Кирилл оказывается быстрее. Открыв дверь, он бегло обводит взглядом место событий, с дежурной улыбкой кивает Лизе. И без лишних реверансов берет под мышку свой помятый груз.
— Боже... — шепчет моя девочка. И, как только захлопывается дверь, бессильно опускается на пол.
— Прости, что опоздал. — Падаю рядом и бережно пересаживаю Лизу на свои ноги.
— Ты его чуть не убил.
— Не убил же.
— Так... Это неправильно.
— Считаешь, лучше было прочесть лекцию о том, что нельзя насиловать женщин? — Глажу по спине. Целую в висок.
— Нет. — Лиза дергается. Будто хочет что-то убрать, начинает рукавом халата тереть лицо.
Жест получается красноречивым. От него так и разит стыдом вместе с брезгливостью.
