В холодном общежитии серые ночи и жалобные глаза прерываются только на мельчайшие надежды, когда Римма бормочет обещания найти работу прямо сейчас. В этой атмосфере нету места для сомнений — только решительность и стремление к заботе о своей перспективе. И где ты ещё за два дня найдёшь двести кусков? — просит Римма, а Роман несётся на поддержку, говоря о необходимости и надежде, чтобы её работа была важна для неё....
Я не намерен отпускать их. Не намерен.
Выхожу из машины, и дверь логана со стороны обочины тоже открывается.
— Папа! Папочка! — Настя с громким криком бежит ко мне, только косички подпрыгивают.
Ловлю её и прижимаю к груди. Запах родного ребёнка, ни с чем не сравнимый, неповторимый, окутывает. Её беззащитность, её искренность, её детская доверчивая открытая любовь поражают в сердце.
Как я жил без неё?
Как собирался жить?
Понимаю окончательно: Я. Никому. Её. Не. Отдам.
Никому!
Она моя. Моя!
Моя дочь. Моя семья.
Я буду бороться. Со всем миром, даже с Василиной, если придётся.
Мир замирает. Секунды тянутся бесконечно. Будто какой-то колдун затормозил течение времени.
Вера где-то сзади у машины. Василина и Кортес с другой стороны. Люда за ними.
Но в центре я и Настя.
Прижимаю её к себе и смотрю на Василину. А она на меня. Она всё понимает, мне не нужно ничего говорить.
Я не уйду отсюда без Насти. Не уйду.
Я вижу, что она начинает плакать. Тихие слёзы катятся по щекам.
Давай, Адамовна, решай.
Она поворачивается к Кортесу и что-то тихо шепчет. Просит у него прощения. Тот сначала тяжело опускает голову. А потом кивает, обхватывает её лицо и мягко целует в лоб.
Марио поворачивается ко мне. Между нами метров десять. Он поднимает приветственно ладонь, а потом уходит к капоту и там закуривает.
— Мама, иди уже к нам, — зовёт её Настя, и Василина медленно идёт. Неуверенно, словно боится.
— Иди ко мне, Адамовна, хватит уже бегать, — говорю, когда подходит ближе и смотрит в глаза.
Вы когда-нибудь видели человека, который сбрасывает с души многолетнюю тяжесть? Который, наконец, открывается, отпускает, решается? Который, рискнув, распахивает своё сердце?
Я видел. Прямо сейчас вижу. И меня изнутри тоже наполняет чем-то. Чем-то особенным, живым, тёплым. Струится по венам, согревая заледеневшую на годы душу.
Когда Василина на выдохе бросается к нам и прижимается ко мне, я будто рождаюсь заново. Сейчас, в эту минуту я обновляюсь. С нуля восстаю. Оживаю.
Мы больше не Он, Она и ребёнок.
Как будто три потока в один сливаются. В один сильный, мощный, яркий. Такой, который способен быть тихим и ласковым в ясную погоду, но имеет силу снести все препятствия, вставшие на пути.
И мы снесём. И мою мать. И отца. И любого, кто решит помешать нам стать, наконец, счастливыми.
— Поехали уже домой, а? — говорю, целуя её в макушку, пока Настя тоже притихла у меня на плече, крепко обняв руками за шею.
