Автор
В зимних сумерках тихий голос воскрешает давнюю ненависть к холоду. В маленьком, уютном кабинете с пастельными стенами и абстрактными картинами Татьяна Ивановна вызывает на разговор забытую девочку. Здесь нет меланхолии — лишь понимание и тепло, где открывается мир душевных секретов....
Меня душило чувство вины, его, казалось, тоже. Волею судьбы мне пришлось провести в Жемчужном ещё месяц, и за это время мы успели отпустить обиды, и я надеялась, что взаимно. А потому и не понимаю, что делает Ар сейчас на нашем старом диване.
— Спасибо! — Турчин в нерешительности потирает лоб.
— Арик! — Набравшись смелости, я всё же сажусь рядом. — Выкладывай.
— Мила по тебе скучает, — явно издалека начинает Турчин.
— Мы с ней, вроде, общаемся, — пожимаю плечами.
— Угу, — кивает Ар, а потом с характерным хлопком ударяет раскрытыми ладонями себя по коленкам.
— В чём? — Отчего-то всё внутри моментально напрягается.
— Я долго, Тась, пытался понять Савицкого. — Ар заламывает пальцы на руках, и я понимаю, что разговор даётся ему нелегко. — Почему солгала ты, мелкая девчонка с дрянным характером… — продолжает он, скривившись от воспоминаний обо мне маленькой, как от тухлой кочерыжки, — ещё можно объяснить, но Герыч-то всегда был моим другом.
Мне снова хочется заступиться за Савицкого.
— Знаешь, когда я нашёл ответы?
— Когда?
— Летом на пирсе. Когда увидел, как Савицкого всего ломало, но он оставался с тобой.
— Здорово… наверно… — Неловко кусаю губы, силясь уловить логику Ара, но как-то тщетно. Да и Савицкий оказался трусом, так что Арик промахнулся.
— Он всегда выбирал тебя, а ты — его. Только и всего.
— Глупости!
— Погоди! Сколько нам на то Рождество было? Мне — двенадцать, Герычу — чуть меньше. Дети ещё совсем. Ни с чувствами не знали, как быть, ни с девчонками общаться не умели… Да и в нашем окружении уже тогда были сплошные Ники: высокомерные, избалованные, прилизанные все… А тут — ты. Хоть и мелкая совсем, но такая забавная. Глазища огромные, в пол-лица, и цвет такой у них медовый, закатный, что ли.
— Ар, мне было шесть! — Наигранно закатываю глаза, чтобы Турчин перестал нести ерунду.
— И что? Это я сейчас падок на женские прелести! — веселится Турчин. — А в детстве любовь другая — чистая, что ли, беззаветная.
— Ну, допустим… — качаю головой.
