Автор
В зимних сумерках тихий голос воскрешает давнюю ненависть к холоду. В маленьком, уютном кабинете с пастельными стенами и абстрактными картинами Татьяна Ивановна вызывает на разговор забытую девочку. Здесь нет меланхолии — лишь понимание и тепло, где открывается мир душевных секретов....
Прячу слёзы, отвернувшись к окну, и равнодушно повторяю вопрос:
— Куда уехал Савицкий?
— Это не твоё дело, Таисия! — устало выдыхает мать и уже хочет встать, но, словно вспомнив о чём-то важном, замирает.
— У тебя есть отец, друзья, мы, в конце концов. У Геры — никого, — произносит с укором, постукивая идеальными ноготками по краю стола.
— Разве в этом есть моя вина́? — бормочу, задыхаясь от обиды, но мама, как всегда, меня не слышит.
— У тебя впереди целая жизнь, — продолжает она монотонно. — Яркая, интересная, наполненная событиями.
— А что, если я хочу помочь? — Я уже не жду ответа, просто пытаюсь понять.
— Ты? — Мама смотрит на меня недоверчиво, сжимая губы в жалком подобии улыбки, а потом мотает головой. — Не лезь к нему больше, ладно? Увидишь — отойди. Услышишь его голос — притворись, что вы незнакомы. И вообще, бери пример с Арика.
— Арик? — Чувствую, как брови невольно ползут вверх, а возмущение начинает зашкаливать.
— Что тебя удивляет? — хмурится мама.
Но теперь моя очередь молчать: какой смысл говорить о Турчине, если меня всё равно не услышат.
Не дождавшись моего ответа, мама поправляет полы кремового пиджака и, распрямив плечи, направляется к Мещерякову, а я возвращаюсь в свою комнату ни с чем.
А чуть позже босиком ступаю по холодному кафелю навстречу своему главному страху — глубине. Чтобы хоть как-то отвлечься, смотрю по сторонам.
