Автор
В зимних сумерках тихий голос воскрешает давнюю ненависть к холоду. В маленьком, уютном кабинете с пастельными стенами и абстрактными картинами Татьяна Ивановна вызывает на разговор забытую девочку. Здесь нет меланхолии — лишь понимание и тепло, где открывается мир душевных секретов....
Я справился со многими вещами таким способом: съехал с чердака, нашёл общий язык с Вадимом и Лизой, научился без опаски смотреть на озеро и не страшиться льда…
— У тебя осталось всего три триггера, верно? — вспоминаю рассказ Вадима. — Я, Арик и глубина.
— Верно, — соглашается Савицкий. — На вас этот метод не работает.
— Я тоже боюсь глубины и так и не научилась плавать. В этом мы с тобой похожи.
— Нет, Тая, в этом наше главное отличие: ты боишься, а я нет. Но то беспамятство, в которое я впадаю при виде Турчина, тебя или той же бездонной глубины, порой слишком опасно для окружающих, понимаешь? Раз за разом проживая один и тот же день, я медленно схожу с ума, теряю контроль над собой и не могу сдержать бешеную агрессию, способную покалечить любого на моём пути.
— Так ты поэтому сбежал? Боялся, что сорвёшься на мне?
— Не выдавай желаемое за действительное, Тая, — снисходительным тоном произносит Гера. — Свернуть тебе шею — моя давняя мечта."
"— Круто! — Поджимаю к груди колени: не такое надеешься услышать от человека, которому практически спасла жизнь.
— Мне нужно было кое-что проверить, — признаётся Гера и неожиданно придвигается ближе. Заметно ближе! — Оказывается, я могу слышать твой голос. — Ткань его футболки щекочет мои голые коленки, а мой испуганный выдох смешивается с его, наглым. — Мне по силам говорить с тобой и даже касаться.
В подтверждение своих слов Савицкий протягивает руку к моей шее, а я, как кролик при виде удава, теряю способность соображать. Животный страх смешивается с необузданным желанием вновь ощутить тепло Геры на своей коже и окончательно сводит меня с ума.
— Не видеть тебя в темноте — моё спасение. — Шершавые пальцы Геры тугим кольцом обхватывают мою шею. — И проклятие!
Понимаю, что ещё немного, и я задохнусь.
—Ты моё проклятие, Тая! Моя беда! — жадно выдыхает Савицкий прямо в губы.
— И что это означает? —Мне кажется, что я кричу, но на самом деле едва ворочаю языком.
— Я ненавидел тебя двенадцать лет.
Отомстить?! За что?! Что я такого сделала?! Вопросы разрывают сознание, но неспособность говорить вынуждает меня глухо мычать в ответ.
— Темнота развязала мне руки, — не унимается Савицкий.
