В отдаленном лесу, где воздух пропитан мхом и свежей землей, Тихоня пытался скрыть следы своего недавнего посещения. Декабрь выдался необычно теплым для этого региона, заставляя почки на деревьях начать набухать раньше времени. Но даже солнечный свет в этот день не мог убаюкать Тихоне: что-то в его груди булькал так отчаянно и безуспешно, что он едва не забыл о своих планах сообщить Центру о непредвиденных обстоятельствах....
И сегодня хотел сходить на рынок, купить хлеба, сухарей, если получится, то сухофруктов, хотя для него и было неожиданным то, что немцы хранили в подвалах яблоки и сохраняли их так, что можно было есть свежие яблоки даже после Нового года.
Утром у дверей его поджидал сюрприз.
– Афанасий Федорович, что же вы не позвонили! – удивился полковник, увидев, что на крыльце его ждал помощник Тамары.
Старик курил самокрутку и с удовольствием щурился, гладя на февральское солнце.
– Да зачем? Труп-то уже мертв.
Семен закатил глаза. Не любит звонки. Какая предусмотрительная. Да, ходило такое поверье, что контуженным нельзя звонить или стучать в дверь. Мало ли как они отреагируют на резкие звуки.
Но гораздо сложнее было бы найти хоть одного не контуженого или не раненого в окружении Семена.
– Что у нас нового? – спросил Семен, когда они вместе с Афанасием Федоровичем дошли до прозекторской.
Это было не скоро. Через час. По Кенигсбергу сейчас нельзя было пройти по прямой. Не было ни одной целой улицы, ни одной ровной. И приходилось ходить по проложенным деревянным доскам буквально над разломами, ямами от снарядов. Внизу можно было рассмотреть проложенные ранее коммуникации, часть были затоплены водой. Приходилось обходить огороженные пятачки там, где было еще не разминировано.
"Рабочий был еще совсем молодым. Лет восемнадцать. Может быть, даже младше. Видимых повреждений на теле не было, предположительная причина смерти – утопление.
– Чтобы так удариться, ему нужно было упасть вбок, понимаешь? – сказала Тамара.
Семен кивнул, рассматривая почерневшие губы и кончики пальцев рук.
