В Ямщине зима приносит с собой не только холод и мрак, но и невероятную ауру тайны и чар. Полозья из плетеной кошевки резают ледяной снег, в то время как троица выходит на лесную дорогу, дыхание замерзает от бойкого стукотника копыт. Мороз проникает до самых костей, но дух этой таинственной природы неистово гудит внутри каждого, кто смотрит на эту зимнюю панораму изнутри Ямщинских лесов....
Было это накануне освящения церкви, а через три дня, рано утром, Митрич уже подогнал кошевку к дому Романа, уложил небольшой узел и, подождав, когда отец попрощается с дочерью, весело понужнул тройку. Не оборачиваясь, весело крикнул Феклуше:
— Ну чо, девка, за городской житухой поскачем?! Эх, красота, разбегайся, босота, — богатство прет!
Феклуша ему не ответила: обернувшись, она смотрела на Романа, который одиноко и горестно стоял у ворот, приставив широкую ладонь козырьком к глазам, и даже не шевелился.
Подъехали к дому Дюжева и скоро, провожаемые Вахрамеевым, Степановной и Васькой, тронулись в путь.
Уже за околицей, вспомнив, Тихон Трофимович подосадовал:
— Забыл Ваське напоследок хвоста накрутить. Ему, обормоту, на каждый день острастка нужна. Свалился же подарочек на мою седую голову!
— Сами выбирали, — подъелдыкнул Митрич, — сами говорили — «удалой парнишка»…
— Ты, Митрич, помалкивай, тебя не спрашивают, — обрезал Тихон Трофимович и удивленно развел руками: — Это надо же так народишко распустить! Кто куда хочет, туда и воротит, а мне, хозяину, одно осталось — утираться.
— Да как же я развеселю, Тихон Трофимыч?
— Как? Ну хоть песню спой, что ли! Песни-то знаешь?
— Да знаю, мама-покойница еще учила, там, дома. Мы раньше с ей много пели. Только песни-то все невеселые, печальные они…
— Давай печальную, коли нам с тобой веселья нету!
Феклуша замолчала, прикрыла глаза, глубоко вздохнула и не запела, а будто с сердца сняла давно накопившиеся там и не находившие выхода слова:
Не пой, не пой, соловушек, не пой, молодой,"
"Не давай тоски-назолушки ретиву сердцу —И так тошно, грустнехонько сердцу моему!Вспомни, вспомни, дорогая, прежнюю любовь,Как мы с тобой, дорогая, сызмалехоньку росли,Короткие летни ноченьки прогуливали,Осенние темны ноченьки просиживали,Забавные тайны речи говаривали…Притих под необъятной шубой Тихон Трофимович, словно придавленный неизвестной тяжестью; Митрич перестал бичом размахивать, и даже тройка замедлила свой убористый бег по накатанному, искрящемуся под солнцем тракту.
